Ночная ведьма - Малаваль Шарлин

Когда летчицы приземлились после этой первой важной победы, которая дала стимул остальным женщинам, Оксана с радушной улыбкой сняла шлем:

— Когда ты расскажешь об этом своему сыну, Софья, он будет тобой гордиться!

Во время тренировок в Энгельсе Оксана блистала в небе ярче всех, но на фронте лучшей оказалась Софья. За неполные пять месяцев она одержала восемнадцать побед. Софья была настоящей героиней. Оксана лишь немного отставала от подруги, и вдвоем эти летчицы наносили силам люфтваффе значительный урон. Девушки не разлучались ни на земле, ни в небе. Когда одна атаковала, другая ее прикрывала. Они понимали друг друга без слов и прекрасно дополняли друг друга.

— Гордиться? Мной? — переспросила Софья, будто не понимая смысла этого слова.

На ее лицо легла тень печали.

— Я на это надеюсь. Знаешь, ему было очень тяжело, когда я уезжала. Это нормально. Что он мог понимать? Ему только что исполнилось шесть лет. Он живет с моими бабушкой и дедом. Но они такие старые и измученные… Я ругаю себя, что заставила их нести эту ношу, ты понимаешь?

Когда грянула вой­на, Софья уже несколько месяцев трудилась на строительстве московского метро. Она пошла туда из чистого энтузиазма. До этого Софья, получив диплом инженера, работала в научно-­исследовательском институте. Отличная репутация позволила ей занять должность в Центральном аэрогидродинамическом институте, базовом по авиационным разработкам в СССР. Софья была прекрасным исследователем, но в другой сфере ее жизни не все было безупречно — по крайней мере, так считали ее родители. Еще в старших классах школы она забеременела и родила сына Костю. Родители категорически отказались с ним знакомиться, но помогали дочери материально, правда, при условии, что никогда не услышат ни слова о «внебрачном ребенке». Софья смирилась и отдала Костю на воспитание бабушке с дедушкой, а сама продолжила учебу. Ребенок был редкой красоты, с выразительными глазами и каштановыми локонами, как у матери.

Бабушка часто писала письма и рассказывала в них, каким серьезным растет мальчик: «Вот и ты, Сонечка, была такой же в детстве. Трудись как следует, сын потом будет тобой гордиться, он поймет, что ты старалась ради него, чтобы он мог гордиться своей мамой!»

Софья старалась не думать о близких, оставшихся на земле. Острая игла вонзалась в сердце всякий раз, когда Софья вспоминала о сыне, который рос без нее, за развитием и успехами которого она не могла наблюдать.

Близкие думали, что Софья трудится в тылу, применяет свои исследовательские способности и научный опыт к нуждам гражданской обороны, в более-­менее безопасной зоне. Бабушка и родители считали, что она добровольно обучает население азам обращения с оружием. Как бы они восприняли новость о том, что в самые страшные для советских вой­ск дни Софья бьется с врагом на передовой?

Нет, она не могла себе позволить умереть.

Глава 34

Цимлянский заповедник,

сентябрь 2018 года

Когда Павел выглянул тем утром из палатки, он подумал, что еще не вполне проснулся. В их лагерь прибыли трое в форме солдат Великой Отечественной вой­ны, сейчас они сидели вокруг костра. Павел протер глаза и снова ошеломленно уставился на это поразительное зрелище: персонажи у костра не иначе как вышли из его жуткого сна, где на поле битвы лежали изувеченные солдаты, самолеты срывались в штопор и падали со страшным грохотом на землю, а бомбы взметали фонтаны красной как кровь земли.

— А, Павел, иди сюда, я познакомлю тебя с Юрием, — окликнул его дядя.

Павлу этот тип не понравился сразу, и было ясно, что неприязнь взаимна.

Погоны у Юрия были майорские, а гимнастерка, судя по ее состоянию, пережила не только осаду Сталинграда, но и Курскую битву. Физиономия у Юрия была самая бандитская и замечательно гармонировала с растерзанной одежкой. Пуговиц на гимнастерке не хватало, а брюки галифе были подвернуты, демонстрируя ботинки «мартенсы», тоже доисторические.

— Это мои товарищи, — добавил Василий в ответ на вопросительный взгляд племянника.

Павел посмотрел на дядю и только теперь осознал, что тот носит потрепанную военную форму. Василий опередил его расспросы:

— Нас называют «черными диггерами». Но я тебе уже сказал, что мы занимаемся поисками и раскопками не ради денег.

— Мы просто фанаты истории, — добавил Юрий и выпятил грудь.

Тем временем двое других парней, чуть старше Павла, о ­чем-то переговаривались, не обращая внимания на остальных. Павел видел, с каким восторгом они пялились на самолет.

Он занял оборонительную позицию. «Что они тут делают? Это все мое!»

— Мы поставим рабочую палатку здесь, — сказал один из парней и указал рукой на склон ниже самолета, в стороне от палатки Павла и Василия.

— Годится, — кивнул другой. — Пойдем за остальными вещами.

Василий с Юрием, увлеченные беседой, рассеянно поглядывали на молодых людей. Василий с гордостью показывал свою находку. Павел наблюдал, как Василий, обычно молчаливый и замкнутый, вдруг разволновался, будто мнение Юрия было для него очень важно.

Двое парней отошли в сторону, а Павлу стало очень не по себе. Он ощутил тайный укол ревности. Только у них с дядей наладились отношения, как его сбросили со счетов.

— Сходи-ка, помоги ребятам, — бросил Юрий Павлу. — Наш грузовик в получасе ходьбы, нужно подтащить кучу материала.

И прищелкнул пальцами, будто подзывая официанта.

Павел немного помедлил и все же, стиснув кулаки, отправился выполнять поручение. Юрий воплощал все ненавистное Павлу, все, что сбивало его с пути, толкало в опасные приключения. Павел испытывал холодную злобу, бессильную ярость. Он ненавидел мир, в котором ему не было места. И не хотел видеть дядю в подчинении у этого типа. Павел решил, что при удобном случае смоется отсюда в одиночку. Чтобы ни от кого не зависеть, а отчитываться только перед собой. Вот ведь, едва у них с дядей установилось согласие, как вторгся этот замызганный командир.

Глава 35

Авиабаза под Сталинградом,

декабрь 1942 года

«Ничто не делает людей такими суеверными, как вой­на», — любил говорить Софьин дед, сражавшийся на равнинах Маньчжурии во время русско-­японского конфликта 1904–1905 годов. И правда, многие пилоты соблюдали ритуалы, которые имели смысл только для них и были призваны обмануть смерть или, если она окажется очень настойчивой, договориться с ней об отсрочке. Доводы рассудка отметались. Люди готовы были довериться чему угодно, лишь бы это помогло уцелеть.

Семенов всегда надевал перед вылетом только новые портянки. У Веры была привычка начинать письмо, чтобы закончить его по возвращении на землю. После переброски из Энгельса она переписывалась со скрипачом Алешей, всегда подписываясь его же к ней ласковым обращением: душа моя. Эти двое обменивались пылкими посланиями, обещая друг другу выжить, хотя бы ради своей любви. Галина не расставалась со своим талисманом-­совой. Оксана повторяла строки стихотворения. А Софье было довольно взглянуть на черно-­белую фотографию сына Кости, на его круглую физиономию, пухлые губы и серьезные глаза, смотревшие прямо в объектив, чтобы согласиться со словами деда. Кроме фотографии сына, которую она всегда хранила в кармане, когда была на земле, и закрепляла на приборной доске возле альтиметра, когда была в самолете, Софья никогда не расставалась с записной книжечкой, куда она иногда, покуривая сигарету, записывала свои стихи или, по памяти, ­чьи-то еще, чаще всего Анны Ахматовой.

Этим утром перед вылетом Софья написала письмо Ане и вложила в конверт Костину фотографию.

Дорогая Аня,

твое последнее письмо очень порадовало нас с Оксаной. Мы долго смеялись, представляя твой душ из арбузного сока в степи. Зная Татьяну, могу предположить, что такой эксперимент ей не слишком пришелся по душе. Оксану даже передернуло, когда она представила ее роскошные волосы, слипшиеся от сахара… Ты живешь совсем в другом мире! Неужели на полпути в Баку так жарко? Нам не представить ни твою жизнь, ни что у тебя перед глазами. Степь, жара… Кавказ — это один из заповедных дальних краев нашей великой России, который мне так хотелось бы однажды повидать.