Гранатовые джунгли - Рита Мэй Браун

- Я думала, ты на диете. Тебе что, надоели яйца с тунцом? Знаешь, от яиц в организме выделяются специальные кислоты и слизь.

- Нет, я не знал, но...

Стелла перебила его:

- У Дейва есть маленькая желтая пилюля, которая все это прочищает. У него нет проблем со слизью. Я заставила его сходить к врачу, доктору Бронштейну, который говорит, что я вылитая Руби Килер. Бронштейн говорит, что с Дейвом ничего серьезного, но он должен принимать пилюли для своего сливного устройства. Надо тебе поговорить с доктором о диете. У меня есть подруга, которая ходила в специальную клинику из-за лишнего веса. Все, что она ела - виноград и арбузы. Через три дня ей было значительно легче. Виноград и арбузы.

Джеймс выдавил улыбку - в конце концов, нельзя же сказать жене босса, чтобы она отвязалась.

- Я терпеть не могу арбузов, хотя маринованные мне нравятся.

- Да, и мне нравятся маринованные арбузы. А дыни ты пробовал? Очень их люблю. Я купила дыню, когда Дейв уезжал в Чикаго. Когда он туда ездил? В сентябре? Ну вот, я купила дыню в сентябре, но она была незрелая, поэтому я положила ее в холодильник, и когда она созрела, то съела. Я каждый день съедала понемножку. Это было прекрасно - не надо готовить для Дейва, а можно просто есть дыню. Он такой привереда, что это облегчение, когда он уезжает во всякие поездки. У нас в холодильнике полно апельсинов. Он не пьет ничего, кроме свежевыжатого апельсинового сока. Сегодня я плохо себя вела и не помыла соковыжималку. - Джеймс устало возвел глаза от цветной фотографии небесного плаща Генриха II и снова попытался намекнуть, что ей пора бы идти, но Стелла врубила вторую скорость и сшибла его на месте: - Мистеру Коэну необходимо, чтобы апельсиновый сок был свежим, и все в таком же духе. Он не сядет за стол, если я положу рядом с его тарелкой салфетки для обеда во время завтрака. Я держу в доме салфетки трех размеров, только бы ему угодить. Мы купили новые миски для злаков, и он жаловался, что я даю ему слишком много злаков, поэтому пришлось насыпать злаки в старую миску, а потом пересыпать в новую миску прямо перед ним, чтобы его ублаготворить. Но кофе в нем выявляет самые худшие стороны. Он больше придирается к своему кофе, чем к этим рукописям.

- Невозможно, - заявил Джеймс.

- Ха! Если ты думаешь, что с ним трудно как с боссом, ты бы с ним пожил! - Стелла, осознав, что она сказала, отошла на шаг и огляделась вокруг двери, чтобы убедиться, что никто не слышал подобных нечестивых слов. - Джеймс, мне самой приходится молоть для него кофейные зерна. Сначала гоняешься за ним с этим апельсиновым соком. Потом он сидит за столом, инспектирует салфетки и требует, чтобы при нем измеряли дозировку злаков. Потом он требует кофе, и каждое утро ему что-нибудь да не нравится. После всех этих трудов уже десять минут десятого, и он говорит мне: «Поторопись, мы опоздаем», а сама я даже кофе или сока не глотнула.

Она вдохнула воздуха, чтобы перезарядиться, но от продолжения нас спас пронзительный вопль из-за стеклянной перегородки.

- Дерьмо! Дерьмо! У меня в столе полно дерьма. В каждом ящике – дерьмо, говно и какашки!

С самого дальнего конца самого длинного коридора сквозь тусклые решетки офиса можно было услышать топот ног. Люди выбрались из своих комнат-кубиков с рекламой бананов «Чикита» на стенах. В суматохе даже сорвали со стены фотографию Ретта Батлера над столом Реи.

Стелла ворвалась и встала перед толпой.

- Рея, что за выражения, что... - прежде чем она могла закончить, она потеряла дар речи в первый раз за свою долгую жизнь, при виде аккуратно разложенного собачьего дерьма. Общий гвалт выманил мистера Коэна с совещания, и он хлопнул дверью для пущего эффекта. Толпа расступилась перед своим патриархом, как Красное море.

- Что здесь происходит? Рея, что это с тобой?

Рея, лицо у которой пошло пятнами от злости, бросила в ответ:

- В моем столе полно собачьего дерьма.

Дэвид Коэн ответил теплым, отеческим голосом и с непогрешимой логикой:

- Но это же невозможно. В этом офисе нет собак.

Стелла подтолкнула мужа в плечо.

- Посмотри на ее стол, Дейв.

Он бросил короткий взгляд на ящики, повернул голову и обернулся, чтобы еще раз посмотреть, потом тихо сказал своей жене:

- Но это же невозможно.

Стелла держалась, как скала.

- Невозможно или нет, но в ее столе полно собачьих, кхм, экскрементов.

- Это, должно быть, чья-то шутка, - заключил Дейв. - Кто бы это ни сделал, он должен немедленно извиниться перед Реей и убрать это безобразие. - Тишина. Полная тишина. - Возможно, это какой-нибудь из тех пуэрториканцев в экспедиторской. Нелепо думать, что кто-нибудь в главном офисе способен на такое. 

Вооружившись своим новым умозаключением, основанным на сознании, что те, кто не носит пиджаков и галстуков, способны на любое преступление, он развернулся и пошел в экспедиторскую. Оттуда мы услышали оживленную испанскую речь. Дэвид Коэн вернулся смущенный и сердитый.

- Ладно. За работу, ребята. Это издательство, а не цирк. Уборщик вычистит это безобразие.

Рея к тому времени, как босс вернулся, расплакалась как следует. Увидев бедняжку в слезах, мистер Коэн растаял и отпустил ее на остаток дня. Джеймс и я вернулись к рукописи, когда Рея явилась к нам.

- Это была ты, Молли. Я знаю, это ты. Только лесбиянка может опуститься до такого. Ты это знал, Джеймс? Твоя подружка - лесби. Она сама мне сказала. Но ты даже хуже, чем лесбиянка, Молли. Ты лесбиянка, которая ворует мужчин!

Пока она орала и махала руками, ее блокнот, наполовину открытый, открылся окончательно, и когда она подхватывала его, все содержимое ее сумочки дождем посыпалось на пол. Для ленивицы она двигалась быстро, но недостаточно быстро. Джеймс подобрал ее противозачаточные пилюли.

- Отдай!

- С радостью, дорогая Рея, но не принимай их на мой счет.

В самом аду нет фурии страшней, чем женщина, которой ее любимый сказал, что ей вовсе не требуется ежедневная порция рака матки. Рея замахнулась на Джеймса своим толстым, благоразумно закрытым кошельком. Он увернулся, а она издала очередной пронзительный вопль и выбежала из двери, врезавшись прямо в Полину Беллантони, автора «Творческого духа Средних веков», которая пришла как раз на дневную встречу. Мы с Джеймсом кинулись к двери и за обе руки подняли женщину на ноги.

Полина Беллантони хорошо сохранилась, по крайней мере, ее руки были в хорошем состоянии. Ей был сорок один год, двадцать лет она провела замужем, ее дочери сейчас было шестнадцать, и она успела ее вырастить, одновременно завершая свою докторскую диссертацию для Колумбийского университета по нижнему белью Древнего Вавилона. В настоящий момент она преподавала в Колумбии, забросив древние моды ради изучения Средних веков. Волосы Полины были иссиня-черные, с красивыми седыми прядями цвета электрик, а глаза у нее были нежно-коричневые. Морщинки, собравшиеся вокруг глаз, придавали ей мудрый вид и очень красили. Меня осенила мысль, что мужчины - полные дураки, когда посылают женщин средних лет в загон ради гладких и скучных, как клубника, лиц. Не знаю я про любовь с первого взгляда, но в это время и в этом месте я решила навести мост над пропастью, разделяющей поколения. Как-нибудь, где-нибудь, когда-нибудь я собиралась полюбить эту замужнюю женщину, у которой за плечами шестнадцатилетняя дочь и путешествия на верблюде с чемоданами, полными клочков древних подштанников.

Каждые две недели Полина показывалась в офисе. Она была нервная и проверяла по два раза все, что делали мы с Джеймсом. От этого Джеймс лез на стенку, так что я вызвалась взять всю работу на себя. Каждый второй четверг мы с Полиной обсуждали правку рукописи, фотографии и рамки. Ее впечатлило, что я так бережно обращаюсь с ее работой, и она была удивлена, что я хожу в институт, работая полный день. При четвертой встрече она спросила меня, не хотела бы я отужинать в ее семейном кругу.

В тот вечер, когда был ужин, я пришла в лучшей одежде, которую смогла собрать. Она жила в просторных апартаментах, возвышающихся над Морнингсайд-Хайтс. Встретив меня у двери, она оставила меня в гостиной со своим мужем, а сама отправилась обратно на кухню. Мистер Беллантони относился ко мне, как к студентке, одаряя этакими отеческими улыбками и хорошо рассчитанными паузами в речи. Во время этих пауз следовало улыбаться. Он получил доктора философии по специальности «история искусства». Его диссертация была посвящена каталогу коров во французской живописи девятнадцатого века, и он расширил этот исходный интерес до тщательного изучения всех коров в западном искусстве. Этим летом группа почтенных коллег в Кембридже, Англия, поручила ему произвести на свет фундаментальный труд по этому предмету. Скоро, признался он, наклонившись ко мне для пущей заразительности, он начнет свой крупнейший проект - коровы в индийском искусстве, уже давно тлеющая в нем страсть.