Ночь Веды - Раиса Крапп

— Нет… — продираясь сквозь звериное в самой себе, косноязычно вытолкнула Алена. Трудно далось ей. Так сквозь ночной кошмар пытаешься крикнуть, позвать, и не владеешь собой, предает тело: всем существом своим прочь стремишься, а ноги отказываются бежать, рук не поднять и вместо крика — хорошо, если хрип протолкнешь из кошмара своего. Вот так и Алена — чуяла, что вязла в темном, жутком, погибельном, и погибель та желанна была ей, сладостна. Но выговорила Алена трудно:

— Нет! — И повторила опять, увереннее.

И будто спало что-то с нее, может — шкура волчья. Потому что стрелой взвилась Алена сквозь густые еловые лапы, пробила глухую тьму и вырвалась на волю, под россыпь холодных звезд…

Глава тридцать третья

о мире, лежащем у престола Веды

На возвышении, в центре просторной палаты стояло высокое кресло. Расслабленно откинувшись на жесткую спинку, сидела в нем Веда. Она облокотилась о подлокотник, чистый белый лоб опирался на тонкие пальцы.

Престол ее был покрыт большой, искристо белой шкурой — даже и на ум не приходило, какой зверь мог носить этакую роскошь. Пряди длинные и блестящие шелковым потоком текли по ступеням. Странные блики скользили по ним, будто играли отсветы невидимого пламени. И палата сияла такой же искристой белизной, как покров кресла, и оттого казалась холодной, ледяной. Мраморный стрельчатый купол уходил вверх над колоннами, похожими на великанские хрустальные кристаллы. Из высоких, узких окон лился голубоватый свет. Искристая белизна холодного камня, ледяной блеск полированных плит на полу, холодный простор — Веда казалась так одинока в спокойном величии своем… Между тем тяжелые раздумья омрачали ее, и думами она далеко-далеко от этого своего престола.

А дворец-то был престранным — то ли дворец, то ли помышления Веды.

Ежели присмотреться к стенам его, они будто в марево облачены были струились, дрожали едва заметно. И белизна их то вдруг отливала в синеву небесного цвета, то в зелень травяную. Да уж и пол не так льдисто-гладок как споначалу казался! Вот, будто проступил сквозь полированные плиты странный ковер… Да нет, не ковер! Летний цветущий луг! Но как он здесь, посереди палаты, среди мертвого камня?!

…Да где же стены беломраморные?! Наместо их уже теплый, широкий простор во все стороны. И качаются белые ромашки да синие васильки у подножия белого престола, ледяно сияющего на солнце. Ласковый ветерок невесомо трогает бесстрастное лицо, и, осмелев, вдруг ныряет в густые кудри цвета красного золота, треплет пряди, как языки пламени, с огнем играет. Медленно вздымаются тяжелые ресницы, глаза — ясные, чистые изумруды смотрят на девушку, стоящую поодаль. Она печальна, прислонилась к молодой березке. Полевые цветы клонятся к ее ногам. На девице старенький сарафан чистого небесного цвету. У Веды — ее лицо. Веда опускает глаза и прикрывает их тонкой рукой… Вечерний свет туманит даль, густеет… Растворяется в нем девица, сумрак подступает ближе, ближе… Кажется, что там, где сумрак скрадывает даль, уж и нет ничего — ни луга с цветами, ни берез. Нет простора, есть — пустота… Но чу! Потянуло ветерком, с ним донеслись запахи воды, озерной ряски, и сухой шелест камышей, и тихий плеск.

Когда Веда вновь подымает глаза, заместо полуденной лужайки, пред ней берег озера, сквозь камыши блестит вода, посеребренная луной, а поодаль темнеет низенькая избушка…

Кто на престоле? Веда? Но зачем тревожат ее эти видения, когда они Алене только дороги? Алена? Зачем она так холодна, и быть на престоле ей столь привычно.

Нет, не двое их в этом мире. Веда — одна.

Глава тридцать четвертая

рассказывает о печальном открытии

Долгой чередой текли мысли, сменялись образы, одно оставалось неизменно — бесконечное одиночество Алены. Даже Голос звучал все реже и реже потому, что недолго казался он Всеведающим, и она нуждалась в его всезнании. Недолго. Наверно, вот до тех пор, пока не спросила Алена:

— Скажи, зачем понадобилось Веде жизнь человеческую прожить?

— Веда бессмертна, а время остужает чувства, незаметно налагает печать забвения, и перестает Веда понимать в мире людей — странны становятся ей человеческие поступки, неразумны, необъяснимы. Вот тогда идет Веда в мир простым смертным на короткий срок, которым меряется человечья жизнь.

— Значит, Веда не только Аленой была… Почему же не помню я иных воплощений?

— Потому, что не хочешь признать: «Я — Веда!»

— Старая Велина говорила про девицу… Будто к омуту Русалочьему она в любой час ходила, все равно что в собственную кладовую, и брала из него всякое знание, какое нужно ей было.

— Вот ведь как далеко память о ней ушла. Трижды народившиеся дети умерли от старости, а память не стерлась. Правильно ты догадалась — девица эта тоже навроде тебя была. Тогда понадобилось заново научиться быть терпимой к людям, учиться прощать их несовершенство.

— А чему должна была научить Аленина судьба?

— Веда перестала понимать, от чего страдает человек, теряя другого. Почему бывает, что один готов умереть, только пусть бы другой жил?

И тут внезапно вспомнился Алене давнишний разговор с Велиной. Тогда Алена сказала: «Выходит… нет в ней любви… баба ледяная эта Веда». Верно девчоночьим разумом своим угадала! И впрямь забыла Веда, что значит любить! Как больно терять любимого человека. Как случается, что душа будто пополам рвется…

— Значит, пошла я в мир, чтобы полюбить всем существом своим. А потом потерять любимого, дабы вспомнилась боль утраты? Счастливая любовь мне не была суждена?

— Никто другой как ты, начертала судьбу Алены прежде, как стать ею… Но когда предстояло тебе потерять Ивана, утрата показалась столь непереносима, что восстала ты вперекор начертанному, — и человек остался жить. Но что было определено Ведой, тому дoлжно случиться. Вместо него ушла ты.

— А Иван… Он обыкновенный смертный человек?

— Да. Ты выбрала его из тех, кто должен был народиться на свет незадолго до Алены. Чистый душою, светлый, пригожий, он был достоин высокого выбора.

Алена прикрыла лицо рукою: «Достоин высокого выбора?.. Дать крылья, чтоб смертельно ранить на взлете… И это — высокий выбор? Щедра же Веда!»

Глава тридцать пятая

в которой Веда отпускает Алену

Вот после того разговора и пришло к Алене-Веде глухое отчаяние. И так нестерпимо ей стало, что вызвала она из памяти образ человека, который единственно — как думала — мог помочь ей. Из небытия встала перед нею сухонькая старушка. И едва лишь узрела, пред кем стоит, проворно на колени пала, голову низко склонила.