Битвы за храм Мнемозины: Очерки интеллектуальной истории - Семен Аркадьевич Экштут

но при частых съездах у К[нязя] Т[рубецкого] с другими своими молодыми сообщниками пивал до крайности, бивал и ругивал мужа, бывшего тогда офицером кавалергардов имеющего чин генерал-майора, и с терпением стыд свой от прелюбодеяния своей жены сносящего»[230]. Князь Иван Долгоруков закончил свою жизнь на плахе, а князь Никита Трубецкой сумел удержаться на службе у восьми государей — от Петра I до Екатерины II. Царедворец, постоянно говоривший о том, как он рад воцарению Петра III, изменил государю в первые же часы переворота и перешел на сторону Екатерины II. Именно ему императрица поручила быть маршалом на своей коронации в Москве. А в наши дни парадный портрет генерал-прокурора князя Трубецкого украшает Генеральную прокуратуру Российской Федерации.

За императором Петром III следуют две облаченные в траур придворные дамы: графиня Прасковья Александровна Брюс и графиня Елизавета Романовна Воронцова, фаворитка императора. Вслед за ними шествует родной дядя фаворитки — канцлер граф Михаил Илларионович Воронцов, в свое время деятельно содействовавший возведению Елизаветы Петровны на престол. «Отъявленный лицемер, он то и служил тому, кто больше давал; нет двора, который бы ему не платил»[231]. Выбор художником этих дам и канцлера в качестве действующих лиц исторической картины нельзя назвать случайным. Борьба придворных группировок прошла через их семьи. Родной брат графини Брюс, будущий великий полководец граф Петр Александрович Румянцев, командовал армией в Померании и был убежденным сторонником Петра, за что после государственного переворота некоторое время оставался не у дел и едва не поплатился карьерой. А его сестра стала впоследствии ближайшей подругой императрицы, но не сумела сохранить привязанность Екатерины: «Графиня Прасковья Александровна, долгое время ея любимица и друг наконец была от двора отогната и с печали умерла»[232]. На графине Елизавете Воронцовой, «дурной и глупой»[233], Петр III собирался жениться; Екатерина должна была быть лишена трона и сослана в монастырь, и это намерение императора ощутимо увеличило ряды недовольных. К их числу принадлежала и родная сестра графини — княгиня Дашкова, которая стала активным участником дворцового переворота. Но это не принесло княгине Екатерине Романовне благоволения императрицы Екатерины и счастья. Сразу же после переворота Екатерина начала ею тяготиться: слишком велика была роль княгини в низложении законного государя. Взойдя на престол, Екатерина отправила Елизавету Воронцову в подмосковную деревню отца, лишила ее придворного звания и ордена Святой Екатерины. Канцлер граф Воронцов получил отставку. В 1764 году княгиня Дашкова овдовела и была вынуждена надолго уехать за границу. В конце жизни княгиня, познавшая горечь опалы и людской неблагодарности, вспомнила слова Петра III: «Дитя мое, — сказал он, — вам бы не мешало помнить, что водить хлеб соль с честными дураками, подобными вашей сестре и мне, гораздо безопаснее, чем с теми великими умниками, которые выжмут из апельсина сок, а корки бросят под ноги»[234].

Но всё это было лишь потом, а пока что девятнадцатилетняя женщина, чуждая корыстных расчетов семьи, к которой принадлежала по своему рождению, презрела узы крови и открыто приняла сторону Екатерины Алексеевны. На втором плане картины художник запечатлел только одну княгиню Екатерину Романовну, единственную из числа придворных сопровождающую Екатерину, но остановившуюся на мгновенье, чтобы бросить презрительный взор на князя Трубецкого и императора с его свитой.

За княгиней Дашковой с едва заметной улыбкой наблюдает опытный дипломат граф Никита Иванович Панин — вельможа с голубой лентой и звездой ордена Святого Андрея Первозванного. (Пройдет несколько месяцев, и, как мы уже знаем, Андреевская лента графа украсит императрицу Екатерину.) Этот старый куртизан и убежденный сторонник конституционной монархии слыл в свете любовником княгини Екатерины Романовны. Впрочем, некоторые называли его даже ее отцом[235]. Рядом с Паниным стоит гетман Малороссии граф Кирилл Григорьевич Разумовский: родной брат многолетнего фаворита и тайного супруга императрицы Елизаветы Петровны задумчиво обратил свой взор на удаляющуюся Екатерину Алексеевну, в которую некогда был тайно влюблен. И воспитатель наследника престола граф Панин, и командир лейб-гвардии Измайловского полка граф Разумовский были сторонниками Екатерины и способствовали ее возведению на престол. Художник композиционно подчеркнул это, объединив Дашкову, Панина и Разумовского в одну группу.

История предстает в ее незавершенности. Еще ничего не решено. Петр III взошел на престол и творит сумасбродства. Но чаша весов уже качнулась в другую сторону. Ни Панин, ни Разумовский уже не смотрят в сторону законного государя и обратили свои взоры на его супругу, а презрительный взгляд юной княгини Дашковой открыто выражает то, о чем опытные царедворцы лишь помышляют. Впрочем, действовать предстоит не им.

Статный лейб-кампанец отдает честь Екатерине и как бы олицетворяет собой мощь гвардейских полков, которые через несколько месяцев низложат Петра III и возведут на престол Екатерину II. (Мастер слегка стилизовал его под Алексея Орлова — будущего убийцу свергнутого императора[236].) Подданные Российской империи ничего не знают о том, что в эту минуту происходит в Зимнем дворце. Судьба страны решается в ограниченном пространстве дворцового интерьера. Екатерина приближается к человеку с ружьем.

Еще она не перешла порогу, Еще за ней не затворилась дверь… Но час настал, пробил… Молитесь Богу, В последний раз вы молитесь теперь[237].

Теперь, когда мой рассказ о картине завершен, понятно, почему историческое полотно Ге не имело успеха. Причины неудачи можно свести в три основные группы.

Во-первых, мастер опирался на уже известные и вполне доступные восприятию современников мемуарные и изобразительные источники, но создал качественно новую реальность, превышающую возможный в то время уровень понимания хода истории. Эта принципиально новая реальность — реальность не только живописная, но и интеллектуальная — на столетие опередила свое время. Во времена Ге уже давно было утрачено непосредственное восприятие дворцовых переворотов в их незавершенности, а до осмысления альтернативного характера исторического процесса было еще довольно далеко, и никто не задумывался о существовании в истории точек бифуркации. Казалось, что случайность навсегда изгнана из философии истории и отдана на откуп историческим романистам.

Во-вторых, в самой композиции картины было нечто такое, что могло вызвать вполне обоснованные ассоциации с десятилетиями насаждавшимся Императорской Академией художеств «ученическим классицизмом», против которого именно в эти годы выступали художники-передвижники и сам Ге. Борьба против академической рутины стала важнейшей стилевой особенностью развития русской исторической живописи в 60–70-е годы XIX века[238]. Согласно канону, знакомому любому выпускнику