Меч князя Вячки - Л Дайнеко

Пожимал Владимир руку Вячке, улыбался ему, а сам думал: "И этот только прикидывается ручным. А разинешь рот - выгрызет нутро".

Всеми колоколами гремела София. Бушевало вече.

- Слава! - кричали мужи-полочане.

"Кричите себе, кричите,- думал Владимир, улыбаясь вечникам.- Дружину к Риге я не поведу, а если и поведу, то не скоро. Мне не с Альбертом драться надо, а с вами. Княжескую власть я вам не отдам".

Князю остро, до горькой слюны во рту, захотелось как можно скорее вернуться в Бельчицы, в свою светлицу, увидеть княгиню Ульяну, почитать пергаменты. Больше всего любил он читать поучения святого Ефрема, великого Иоанна Златоуста и Феодосия Печерского, тех, что, словно старательные пчелы, кормились словом божьим.

А вече уже кричало здравицу только одному Вячке, будто его, Владимира, на помосте и не было.

- Слава князю кукейносскому! - подбрасывали шапки вверх вечники.

- Слава Вячке! Веди на тевтонов, князь! И вдруг небогатый купец Василь из Заполоцкого ста пронзительно закричал:

- Меч Всеслава - Вячке!

Площадь словно ждала этого, сразу подхватила:

- Меч Всеслава - Вячке! И пошло-покатилось:

- Меч Всеслава - Вячке!

Владимир, стоя рядом с Вячкой, вымученно улыбался, а у самого пот катился по вискам. Тяжело было ему слышать это. Только самому достойному воеводе вручает полоцкое вече Всеславов меч, и освящают его в самом Софийском соборе.

Накричавшись, мужи-полочане решили: за седмицу выковать меч, освятить его и вручить прилюдно князю Вячеславу Борисовичу Кукейносскому. Меч вызвался выковать на своем подворье боярин Иван, у него были знатные мастера кузнечного дела. На том вече и разошлось, растеклось с площади, и только вороны все не могли успокоиться, все летали над Софией.

II

Вместе со всеми пленными Якова гнали на север от Княжьего сельца, от Горелой Веси в Друцкую землю. Сначала шли по льду Березины, и тащить сани с награбленным добром, в которые впрягли Якова вместе с другими молодыми невольниками, было не очень тяжело. Но через десяток поприщ друцкий воевода Зернько приказал повернуть с Березины на восток, в направлении Друтеска. Тут уже надо было идти по целине, по заснеженным лесам и болотам, и сани сразу прибавили в весе, будто были нагружены железными крицами.

Пленных, как подсчитал Яков, было сотни полторы, в большинстве молодые мужчины и парни.

Рядом с Яковом, обливаясь потом, тянул сани кузнец Чухома. Он все учил Якова, шептал ему:

- Ты спокойно тяни, не дергай, а то жилы надорвешь. Нам с тобой еще жить надо.

Он был старше Якова на семь или восемь солнцеворотов - в самом расцвете мужской силы - и славился кузнечным мастерством по оба берега Свислочи. Его даже побаивались немного - смерды всегда боялись людей, имеющих дело с огнем и железом. Простой человек, считали в весях, не может размягчить металл так, чтобы тот начал литься, как вода. Только колдуну под силу такие чудеса! Да только никаким колдуном Чухома не был. Добрые синие глаза были у него, мягкие пшеничные усы.

- А что же князь Рогволод нас не оборонил? - спросил однажды Яков.

Чухома глянул на него, горько улыбнулся:

- Князь Рогволод себя берег, терем свой... А мы?.. Что мы ему? Он посидит немного в Княжьем сельце, окрепнет и сам пойдет набегом. На Туров или на Слуцк. Оттуда себе смердов пригонит. Гоняют нас, брат, как скотину, от князя к князю. И никуда не спрячешься. Слышал я, правда, что в полуденных степях, далеко за Киевом, живут вольные бродники и воеводой у них какой-то Пласкиня. Да это далеко, до них - как до неба.

Привалы были нечастые. Когда останавливались, друцкие вой приказывали невольникам собирать в лесу хворост, разжигать костры. Есть давали только хлеб и воду.

На одном из привалов Яков увидел ворожбу самого пожилого из невольников - Творимира. Когда принесли хлеб, Творимир взял кусок, понюхал его, пошептал что-то, покрутил в руках, разломил и вытащил из хлеба, под удивленные, испуганные вздохи соседей, длинную прядь человеческих волос.

Воевода Зернько спешил - могла быть погоня. Старались оставить меньше следов, затаптывали костры, снова шли через леса, по глубокому снегу.

Яков все еще никак не мог поверить в то, что он раб. Все, что происходило с ним, с Чухомой, казалось страшным, горячечным сном. Вот-вот придет кто-нибудь или приедет, разбудит всех, растолкает, и проснется Яков в Горелой Веси, и Настасья будет топить печь, и, перекусив, пойдут они с утра в пущу распутывать узлы звериных следов. Возьмет Яков свой топор, чтобы нарубить можжевельника коптить лосятину. Смачно хрустнет под топором дерево... Подбежит Мирошка, засмеется, запустит в него, Якова, снежком...

Промозглый холод добрался до ног. Друцкий вой, молодой, синеглазый, взмахнул кнутом, ударил по ногам, бросил со злобой:

- Пошевеливайся, вол подъяремный.

Яков прикусил губу от боли, но успел удивиться:

"Почему это он меня волом называет?"

- Ты что ж, православный, своих людей хвощешь? Мы ведь не чудь, не печенеги,- сказал Чухома.

Вой глянул на кузнеца, хотел и его огреть кнутом, да вместо этого сморкнулся, прижав к ноздре большой, посиневший на морозе палец. Только тут окончательно понял Яков, что не сон все это, не лихорадка-трясуха, и от обиды и горя заплакал.

- Терпи, Яков,- подбадривал его Чухома.- Быть не может, чтобы загнали нас в оглобли. Как-нибудь выкрутимся.

Яков, застыдившись своих слез, улыбнулся товарищу по несчастью.

Через день-два дознались друцкие вой, что Чухома - кузнец, и высвободили его из ярма. Чухома подозвал воеводу Зернько и, смело глядя тому в глаза, назвал Якова своим унотом, водоносом и молотобойцем, потребовав, чтобы парню тоже дали вольней вздохнуть.

Яков шел рядом с Чухомой и радовался, что бог свел с таким человеком. А над лесом щедро рассыпало лучи солнце. Деревья тянули к нему обмороженные ветви, готовились встречать весну. На небольшой полянке, на солнцепеке, увидели высокий муравейник. Выбежав из своих темных нор, муравьи замерли, сбившись в блестящие желто-коричневые комки. Казалось, они о чем-то договариваются, оглядываясь, чтобы люди не услышали.

Весна съедала снег. Там-сям обнажались темные мокрые лысины. Санные полозья прилипали к земле.

Воевода Зернько не рассчитал. Он думал добежать до Друтеска по твердому гладкому снегу, но весна догнала его. Воевода был зол, как медведь-шатун, которого неожиданно подняли из берлоги. Он ругал своих воев, бил невольников.

Сани воевода приказал порубить и сжечь. Запылали огромные костры. Пленники глядели на них с затаенной радостью.

Воевода, мрачный, насупившийся, ехал впереди своих воев и невольников. Он уже понял, что набег на Свислочь не прибавит ему богатства. Таял снег... Таяли силы пленников... Несколько умерло, иные убегали, дождавшись ночной тьмы. Те же, которые еще шли, были худые, измученные, оборванные.

Ночью зашумел теплый южный ветер, нагнал тучи на все небо. Воеводу, спавшего в походном шатре, разбудило странное всхлипыванье. Схватившись за меч, он высунул голову из шатра. С неба лил непроглядный дождь. Весь лес был наполнен неясными шорохами, шепотом - это оживали, распрямлялись под благодатным дождем окаменевшие от стужи деревья.

Не дойдя несколько поприщ до Друтеска, воевода Зернько продал большую часть пленных полоцким купцам, с караваном которых столкнулся в лесу. Полочане ехали на возах, весело перетирали колесами снег с грязью. Яков с Чухомой попали к полочанам и, надо сказать, вздохнули с облегчением хватит, наслушались на привалах, как опьяневший от вина и медовухи воевода кричал, что прикажет своим воям порубить мечами всех свислочских пленников.

Полочане посадили их на возы, накормили на привале пареной репой и зайчатиной.

- Откуда ж вас гонят? - поинтересовался у Якова молодой белолицый купец с рыжей бородой.

- Мы свислочские. Вольные смерды князя Рог-волода Свислочского,ответил Яков. За всю долгую дорогу он только изредка перекидывался словом-другим с кузнецом Чухомой, и ему не терпелось поговорить со свежим человеком.

- Теперь будете невольниками,- вздохнул купец.- Продадут вас на какой-нибудь боярский двор. Челядью боярской станете,- казалось, он сочувствовал Якову и Чухоме.

- Вот если бы вас в Полоцк отвезли,- продолжал купец, помолчав,- там уже легче. Город большой, людей море... А церкви какие! А палаты боярские и княжеские! Там было бы легче... Сам воздух полоцкий человека вольным делает.

Он хотел еще что-то добавить, но пожилой купец, может, его отец, крикнул с соседнего воза:

- Прикуси язык, Михалка! - и сердито глянул на Якова.

Купцы везли из Киева железный товар, женские украшения, амфоры с ромейским вином. На одном из привалов они даже угостили вином Якова и Чухому.

"И все равно они нас продадут,- потерянно раздумывал Яков.- Как продают браслеты и конские подковы... Эти купцы, и Михалка тоже, будут ездить в Киев, в дальние края, даже за море, а я высохну, сгорблюсь на подневольной постылой работе. Зачем мне жизнь? Зачем такая жизнь? Лучше б мне было птицей на свет родиться. Однако ж и птицу ловят в силки и сети... До конца дней своих буду работать, как вол, до черных мозолей и Свислочи с Березиной никогда больше не увижу".