Дневник одного тела - Даниэль Пеннак

36 лет, 10 месяцев, 2 дня

Пятница, 12 августа 1960 года

А вот я в детстве не имел никакой консистенции.

36 лет, 11 месяцев, 7 дней

Суббота, 17 сентября 1960 года

Вчера за ужином старый генерал М. Л., раненный под Верденом, сказал про свое потерянное там яичко: Это все, что я оставил там, на оссуарии под Дуомоном[15]. Тем не менее ему удалось породить огромное семейство, на что военные большие мастера. Не будь войны, арифметически заключил он, я мог бы удвоить результат. Его жена шутку не поддержала.

36 лет, 11 месяцев, 21 день

Суббота, 1 октября 1960 года

В сквере Брюно с другим мальчиком его лет, следуя древнему ритуалу, сравнивают свои бицепсы. Согнутые под прямым углом ручки, сжатые кулачки, напряженные мускулы, театрально сморщенные от усилия личики. Мы всю жизнь сравниваем наши тела. Только, выйдя из детского возраста, делаем это украдкой, почти стыдливо. В пятнадцать лет на пляже я оценивающе поглядывал на бицепсы и брюшные мышцы своих ровесников. В восемнадцать — на выпуклость под плавками. В тридцать, сорок лет мужчины сравнивают шевелюры (горе тем, кто рано облысел). В пятьдесят — животики (не дай бог начнет расти!), в шестьдесят — зубы (не дай бог начнут выпадать!). А теперь на этих сборищах старых крокодилов — в наших «вышестоящих организациях» — сравниваются спины, походка, манера вытирать рот, вставать, надевать пальто, короче говоря — возраст, просто возраст. Правда, такой-то выглядит гораздо старше меня?

5. 37–49 лет (1960–1972)

Только не стать специалистом по собственным болезням

37 лет, день рождения

Понедельник, 10 октября 1960 года

Во время одного особенно снотворного совещания по сбыту я не смог удержаться от соблазна проверить на деле, так ли уж заразно зевание. Я притворился, что зеваю, растянув физиономию в потрясающей гримасе, за которой последовало короткое «простите», после чего мое зевание перекинулось, скажем, на две трети присутствовавших и наконец вернулось ко мне, заставив меня зевнуть по-настоящему!

37 лет, 3 дня

Четверг, 13 октября 1960 года

Брюно же, в свою очередь, установил, что в момент зевания человек глохнет. Когда ему становится скучно на уроке, он начинает зевать — не для того, чтобы выразить эту скуку, а чтобы не слышать учителя. Когда челюсти раскрываются во всю ширину, говорит он, в ушах начинает шуметь, как при сильном ветре. И я просто слушаю шум ветра. А от чихания, добавляет он, ты слепнешь. Он заметил, что в ту самую секунду, когда взрываются ноздри, закрываются глаза. И еще он отметил, что нельзя одновременно зевать и чихать. Слепой и глухой — но по очереди. Точно такие же наблюдения мог бы делать и я в его возрасте, если бы не воевал со своим телом, а пользовался им как надо.

37 лет, 4 дня

Пятница, 14 октября 1960 года

Усовершенствовал эксперимент. На этот раз зевнул как бы пряча зевоту. То есть зевнул не раскрывая рта — челюсти сведены, губы напряжены, — и, как и вчера, мое зевание передалось окружающим вместе с попыткой его скрыть. Так что при определенных обстоятельствах приобретенный рефлекс передается таким же естественным образом, как и само рефлекторное движение. (В качестве дополнения: это короткое потрескивание в ушах при зевоте. Шорох фольги на шоколадных плитках.)

37 лет, 7 дней

Понедельник, 17 октября 1960 года

Рассказал о своих экспериментах по передаче зевания Тижо, а он ответил, что его самого с некоторых пор интересует то, что он определил как «перемена мнения по сговору». Два часа спустя он продемонстрировал мне это явление в ресторане, где мы обедали вместе с тремя нашими партнерами от Х. Обращаясь ко всем присутствующим за столом, Тижо объявил: «Вчера моя жена (а он, естественно, не женат) повела меня на последний фильм Бергмана, это…» Не закончив фразы, он скорчил гримасу крайнего неодобрения, граничащего с отвращением (раздутые ноздри, рот куриной гузкой, сдвинутые брови, наморщенное лицо), — и сразу то же самое выражение я вижу на лицах наших гостей. Выдержав паузу, Тижо с широкой улыбкой восклицает: «Это… просто гениально, правда?» — и такое проявление крайнего воодушевления мгновенно меняет географию остальных лиц, которые внезапно раскрываются, озаряются улыбками и выражением полнейшего одобрения.

37 лет, 13 дней

Воскресенье, 23 октября 1960 года

Когда мы оказываемся в обществе, на наших лицах прежде всего читается неудержимое желание быть частью данной группы, даже не желание, а насущная потребность. Можно, конечно, приписать это воспитанию, стадному чувству, слабости характера — как в случае с экспериментом Тижо, — но я вижу в этом скорее архаическую реакцию на онтологическое одиночество, рефлекторное движение тела, стремящегося соединиться с телом общим в инстинктивном неприятии одиночества, пусть даже на время короткого поверхностного разговора. Когда я наблюдаю за нами, за всеми, сколько нас есть, в общественных местах, где мы можем общаться, — на выставках, в парках, в кафе, в кулуарах, в метро, в лифтах, — среди всех движений нашего тела меня поражает эта готовность сразу сказать «да». Она делает из нас стаю каких-то птиц, механически поддакивающих друг другу: да, да, да — как разгуливающие бок о бок голуби. Вопреки тому, что думает Тижо, это «поверхностное сцепление» нисколько не затрагивает нашей индивидуальности. Критическое мышление не заставит себя ждать, но сначала мы инстинктивно отдаем дань коллективизму и лишь потом начинаем убивать друг друга. Во всяком случае, наши тела выражают именно это.

37 лет, 6 месяцев, 2 дня

Среда, 12 апреля 1961 года

Стоя над безупречной фекалией, цельной, гладкой, идеальной формы, плотной, но без клейкости, пахучей, но без вони, с четким срезом, однотонно-коричневого цвета, произведенной единственным усилием, вышедшей наружу мягко, как по маслу, не оставляющей ни единого следа на бумаге, смотрю на нее глазами мастера, испытывающего удовлетворение от своей работы: мое тело славно потрудилось.

38 лет, 7 месяцев, 22 дня

Пятница, 1 июня 1962 года

Лизон вся в слезах. Ее обидел брат. Лизон особенно чувствительна к обидам. Для нее слова имеют смысл. Выяснил, в чем дело. Оказывается, Брюно сказал ей: «Иди просрись!» Я отругал Брюно, поинтересовавшись заодно происхождением этого столь радикально физического ругательства. Это Жозе! Какой Жозе? Школьный приятель. Маленький алжирец, действительно совсем недавно прибывший из Алжира — со своей драматической историей, своей семьей, своим акцентом и своим лексиконом. Думаю, не пройдет и десяти лет, как вышеозначенный лексикон полностью обновит наш нынешний словарь ругательств. Все же «Иди просрись» — это нечто совсем иного порядка, нежели «Дурак несчастный!» или «Пошел в жопу». Повелительное наклонение глагола «срать», употребленного с приставкой «про» в возвратно-местоименной форме — страшное оружие. Противник, униженный до состояния собственного экскремента, которому к тому же велят «испражнить» себя самого, — что может быть ужаснее?

38 лет, 8 месяцев, 7 дней

Воскресенье, 17 июня 1962 года

Еще одно ругательство маленького Жозе, который время от времени приходит к нам играть: «Чтоб у тебя все кости сгнили!»

39 лет, 3 месяца, 4 дня

Понедельник, 14 января 1963 года

Бессонная ночь опять из-за «мрака». Стиснутое горло, тяжесть в груди, глухо вибрирующие нервы. Встал рано. На работу пошел пешком, сделав огромный крюк: площадь Республики, Большие Бульвары, Опера, площадь Согласия, сад Тюильри, Лувр, мост Искусств… Сначала шагал чисто механически, каждый раз с усилием перенося вес тела с одной ноги на другую, монстр Франкенштейна на прогулке, остановившийся взгляд, короткое дыхание, потом немного отпустило, челюсти и кулаки разжались, руки-ноги стали двигаться свободнее, шагать стало легче, легкие наполнились воздухом, дух отделился от тела, костюм оказался надетым на социальной личности, и гражданин директор появился наконец в бюро, заражая всех своей легендарной бодростью: «Приветствую всех! Ну, как моральный дух в наших частях?»

40 лет, 7 месяцев, 13 дней

Суббота, 23 мая 1964 года

Ходил днем гулять с детьми в Люксембургский сад. Заметил краем глаза, как одна теннисистка понюхала себе подмышку. Она шла переодеваться в раздевалку, держа ракетку под мышкой, и вдруг — хоп! — это быстрое движение, как у голубя, чтобы проверить, чем там пахнет у нее под крылышком. А я в одно из этих чудесных мгновений сопереживания, когда мы ощущаем себя представителями одного вида, — я знаю в точности, что она сейчас испытывает: удовольствие от вдыхания знакомого, привычного запаха, который тут же записывает в объекты для истребления. Наслаждаться собственными испарениями — это одно, а вот пахнуть ими — совсем другое! Десять против одного, что, едва ступив за порог раздевалки, она тут же примется натирать свою подмышку каким-нибудь дезодорантом, который ее саму сделает «какой-нибудь», то есть — никакой, такой, как все.