Вернон Господи Литтл. Комедия XXI века в присутствии смерти - Ди Би Си Пьер

И дышит он куда чаще, чем следовало бы.

Я перепрыгиваю через его ноги и нажимаю кнопку интеркома. И в комнату врывается голос миссис Ледесмы:

– Лало, боже ты мой, Лало? У меня совсем кончились продукты, Лало, я прошу тебя…

Губы у Лалли начинают дергаться совсем уже неподконтрольно, глаза так и мечутся по комнате.

– А-а, так это ты, – мямлит он.

– Как ты мог меня бросить, и так надолго, – плачет в трубку бедная старушка. – Es que no queda nada Eulalio, hasta mi cama se lo han llevado…

– По-английски, скажите все это по-английски! – кричу я, стараясь, чтобы она меня услышала на том конце провода.

Нога Лалли выстреливает откуда-то снизу, и я вверх тормашками лечу на ковер. Он отключает интерком.

– Бедные вы мои, – говорит он в трубку. – Я же строго-настрого велел людям из телекомпании навещать вас, пока я буду в командировке…

Я пытаюсь прорваться к кнопке громкоговорителя, но он отмахивается ногой и держит меня на расстоянии.

– Да, я все понимаю, хорошая моя, но психические расстройства излечимы, потому-то я и оказываю вам помощь, потому я всем сердцем и отдаюсь работе с тобой – и с другими нашими красавицами, с прекрасными леди из нашего милого дома…

Я умудряюсь все-таки доползти до дальней стороны телефонного столика, по-пластунски, на животе, но Лалли наскоро прощается и швыряет трубку. Телефон звонит снова. Он выдергивает шнур из розетки. Всяческое дыхание в комнате замирает – вместе с агрегацией тромбоцитов, или что там еще делают человеческие тела для поддержания жизнедеятельности.

Лалли разворачивается лицом к публике:

– Мне кажется, настало то время – когда я могу кое в чем вам признаться.

Я щурюсь, пытаясь сквозь ватерлинию табачного смога разглядеть темную сторону гостиной, где, плотно сдвинув колени, сидят рядком наши дамы. Неподвижные и вбитые в диван: плотно, как клепки.

– Некоторое время тому назад я решил отдать часть себя тем из наших сограждан, кому повезло меньше, чем нам.

– Аминь, – тихо произносит пастор.

На лице у Лалли появляется скорбное выражение.

– Для меня самого это было полной неожиданностью. Я был настолько амбициозен, настолько плотно укутан в оболочку собственного Я… – Он делает паузу, чтобы наскоро промокнуть пальцем уголок глаза. – Голос, который вы только что слышали, это голос одной из моих прекрасных дам – одной из моих Солнечных Душ.

– Уау, а мне показалось, что с головой у нее все в порядке, – говорит Леона.

– Шшш, Лони, о господи, – говорит Джордж.

– Какая трагедия, не правда ли? – продолжает Лалли. – Она не виновата в том, что ей приходится сидеть под замком. Никто из них не виноват.

– Херь собачья, – говорю я.

– Вернон Грегори, прекрати немедленно, – обрывает меня матушка.

– Вы что, оказывали им поддержку? – спрашивает Джордж.

Лалли вздыхает.

– Может быть, если бы именно так я и делал, все было бы намного проще – на свете так много изломанных человеческих судеб, несчастных людей, которые нуждаются в помощи. А я так мало могу им дать…

– Нет, сын мой, – голосом слепого сказителя чревовещает пастор, – вы дарите их самым драгоценным, что только есть на свете, – христианской любовью к ближнему.

Лалли беспомощно пожимает плечами.

– Так что если вам иногда покажется, что я несколько стеснен в средствах, вы будете знать почему. Просто иногда меня охватывает страшное чувство вины за то, что у меня вообще хоть что-то есть на этом свете. – Его взгляд пускается в легкую пробежку по дивану, уютно обтекая надутые дамские губки, соскальзывая с влажных от слезы ресниц, прежде чем упасть обратно на пол. Лалли встряхивает головой. – Но самым трагическим в данной ситуации мне кажется то, что теперь они знают, где я нахожусь.

Проходит целая секунда, пока в мою матушку не успевает вселиться Испуганная Лань. Она вздрагивает.

– Да? А что здесь трагического?

Он стреляет в мою сторону влажным взглядом. Потом вздыхает.

– Одним из строжайших правил тамошнего заведения является неразглашение личности любого, кто хочет оказывать пациентам помощь. Если все откроется, я лишусь какой бы то ни было возможности оказывать такую помощь впредь. А я теперь, кажется, и месяца на свете не проживу, если не смогу хотя бы ненадолго повидать своих милых девочек. А значит – я должен немедленно отсюда уехать.

Гробовая тишина. Потом моя старушка взрывается:

– Нет, Лалли, только не это, о господи, я хочу сказать – нет, ради бога…

– Прости меня, Дорис. Это – что-то большее, чем наша с тобой любовь.

– Но ведь можно отрубить связь, сменить номер… Лалито? Разве ты сможешь просто взять и уйти, после целого месяца настоящего счастья?

– Целой недели настоящего счастья, – поправляет Лалли. – Прости. Может быть, если бы Вернон не позвонил в мой Дом, может статься, если бы он за все это время не скопил в себе столько злобы, но теперь обратной дороги нет. Ситуация станет еще более напряженной после того, как я позвоню шерифу.

– Не выйдет, – говорит Джордж. – Я бы и сама уже давно ему позвонила, но только он сейчас занят на этой облаве, которую организовало «Барби Q».

Сначала струйки, а затем потоки крови, венозной и артериальной, разбегаются по ковру из матушкиных тапочек, все ее внутренние органы приобретают нездоровый коричневый оттенок и обильно потоотделяют сквозь открывшиеся поры. В конечном счете от нее остаются только два глаза, которые глядят неотрывно – как у на совесть отделанной собаки. Или, скорее, у Раздавленного Котенка. И размазанного по асфальту.

Леона следит за тем, как ее дрожь перерастает в глубинное рыдание, а потом поворачивается к Лалли:

– У меня в доме есть свободная комната.

– Боже мой, – говорит он. – Если бы я знал, что в этом городе живут такие люди, готовые в трудную минуту…

У матушки просто глаза лезут на лоб.

– Но послушай, но, но, ведь люди из Дома могут отыскать тебя и там, точно так же… Эта женщина, она так же запросто сможет найти тебя и у Леоны…

– Мой номер не внесен в телефонную книгу, – пожав плечами, говорит Леона. – А еще у меня стоит определитель номера. И блокиратор.

Матушкин взгляд падает на полоску незагорелой кожи, где раньше было обручальное кольцо.

– Но Вернон так же легко может дать твой номер пациентам, как и мой, ты же видела, как он себя ведет. Ведь правда же, Вернон, ты вполне можешь просто сообщить этот номер в Дом, и все…

– Ма, он же просто чокнутый, Богом клянусь.

– Вот видишь? Он может позвонить им сию же секунду, видишь, как он себя ведет? Мне кажется, нам с Лалли нужно на какое-то время снять комнату в «Случайности»… Лалито? И заняться всеми теми неотложными делами, которые ты намеревался сделать в нашем городе?..

– Ц-ц, в «Случайности» ни единого свободного номера.

– Для меня у них всегда найдется свободная комната, то есть, я хочу сказать, я выходила замуж в «Случайности».

Леона берет с дивана сумку и принимается шарить в ней в поисках ключей.

– Предложение остается в силе.

Моя старушка уже на полпути к телефону.

– Как позвонить в «Случайность»? Лалли вытягивает перед собой руку.

– Дорис, остановись.

Он шарит в кармане рубашки и достает два помятых косяка.

– Вернон не слишком хорошо сумел припрятать вот это.

– Сигареты? – спрашивает матушка.

– Наркотики. Теперь ты понимаешь, почему я не могу позволить, чтобы мое имя было хоть как-то связано с этим молодым человеком.

Небрежным жестом он швыряет косяки на кофейный столик и, проходя мимо меня, наклоняется на секунду и шепчет:

– Это тебе за прелестный сюжет.

Где-то на заднем плане Леонины ключи от машины со звоном падают на колени к Джордж.

– Я, наверное, поеду в машине Лалли. Когда соберешься, езжай на «эльдорадо». Его, кстати, не мешало бы заправить.

– У нас тоже есть свободная комната, – говорит Бетти. – Студией Майрона так никто и не пользовался, с тех пор как он умер.

Лалли и Леона закрывают за собой намоскитник и окунаются в грязный летний вечер. На секунду из приоткрывшейся двери пахнуло прибитой пылью: будет дождь. Я знаю, что означает этот запах для матушки. Их секс.

– Я вернусь за вещами, – говорит Лалли.

Кожа у матушки сплавляется в единую смурную субстанцию. Лицо как-то само собой стекает на колени, сквозь прижатые к нему ладони.

Я выбегаю вслед за ним:

– А откуда ты узнал, что на карточке было написано «Гутьеррес», козел ёбаный? Как ты узнал, что там было написано «Ледесма Гутьеррес», если ты даже близко ее не видел?

Я вылетаю на крыльцо и вижу, как он открывает дверцу своей тачки, чтобы усадить Леону. Потом я вижу, как у Лечуг приоткрываются шторы, чуть-чуть, буквально на полдюйма. Леона делает в ту сторону едва заметный жест, рукой из-за спины. Шторы закрываются.