Балканы. Дракула - Кирилл Бенедиктов

С величайшими предосторожностями Абдул-Хассан заглянул в склеп через трещину в стене. Внутри, в тусклом свете трех масляных ламп, он увидел картину, от которой кровь его застыла в жилах: его прекрасная возлюбленная сидела среди жуткого вида существ, похожих на людей. Одно из этих чудовищ принесло труп, похороненный в тот же день, и вся компания с аппетитом набросилась на отвратительное угощение. После того как с едой было покончено, еще одно существо, в котором принц узнал горбатого старика, прислуживавшего его подруге, вытряхнуло из мешка живую, но крепко связанную обезьяну. К ужасу принца, его возлюбленная одним движением откусила обезьяне голову и напилась свежей крови, после чего труп животного пошел по кругу, служа чем-то вроде пиршественной чаши.

Тут Абдул-Хассан не выдержал, развернулся и побежал обратно к дому. Ему, конечно, тут же бы сесть на коня и скакать во дворец, но он так устал и был так вымотан событиями этой ночи, что сумел только добраться до постели и рухнуть без сил, надеясь лишь на то, что его вылазка осталась незамеченной. Так оно и вышло: девушка, как обычно, вернулась перед рассветом и, как ни в чем не бывало, забралась к принцу под одеяло. Тут-то все и произошло. Абдул-Хассан, перед глазами которого все еще стояла картина мерзкого пиршества, не смог сдержать отвращения, когда красавица прижала свои губы к его губам. Почувствовав в ее дыхании смрад мертвечины, он оттолкнул ее и яростно закричал:

— Убирайся к своим упырям, проклятая ведьма!

Это была ошибка. Глаза девушки вспыхнули красным огнем, она, как дикая кошка, прыгнула на принца и прижала его грудь коленом. Он пытался сопротивляться, но она оказалась сильнее. Взмахом острых когтей она разодрала вену у него на шее и принялась жадно сосать кровь. Последним усилием Абдул-Хассан вытащил из-под подушки кинжал — ибо, вернувшись с кладбища, он принял некоторые меры предосторожности — и вонзил ей в бок. Она завыла и скатилась на пол, а принц, шатаясь от боли и потери крови, продолжал колоть ее кинжалом, пока она не перестала двигаться. Абдул-Хассан кое-как добрался до своего коня и поскакал во дворец.

На этом, однако, история не закончилась. Слуги Шахиншаха, посланные в загородный домик спустя несколько часов, не нашли там никаких следов девушки — ни живой, ни мертвой. А раны принца воспалились, и через несколько дней он свалился с жестокой лихорадкой, вылечить которую не мог ни один придворный лекарь.

Тогда-то Шахиншах и послал за моим учителем, Ходжой Нифзаи. А вместе с Ходжой прибыл во дворец и я, скромный его ученик, помогавший растирать порошки и готовить снадобья.

Так я первый раз увидел человека, умирающего от Красной жажды.

Абдул-Хассан выглядел так, словно его тело распирало изнутри растущее в его чреве чудовище. Мне даже пришла в голову непочтительная мысль, что он похож на беременного мужчину. Гораздо позже я узнал, что внутренние органы человека, пораженного Красной жаждой, чрезвычайно распухают — особенно это касается печени, желудка и почек. Через несколько дней — если больной выживает — они вновь уменьшаются, но начинают совсем по-другому перерабатывать и усваивать пищу и воду.

У многих — но не у всех! — «неразложившихся» это вызывает отвращение к обычной человеческой еде и стремление насытиться мертвечиной, подобное тому, что испытывают гиены и стервятники. Другие же упыри — это славянское слово, обозначающее таких чудовищ, — не могут не то что видеть, но и обонять запах мертвой плоти — это каким-то образом связано с изменением функций селезенки.

Но для всех без исключения пораженных Красной жаждой живая теплая кровь — лучше всего, разумеется, человеческая, хотя годится и кровь животных — является той амброзией, которая дает им невероятные силы и одновременно сводит с ума.

Сердце упырей становится в два раза меньше — думаю, для того чтобы его сложнее было пронзить колом, — а пульс меняется от дневного, слабого и редкого, до ночного, быстрого и яростного.

Мой учитель, Ходжа Нифзаи, лечил Абдул-Хассана две недели. И юноша стал поправляться — насколько вообще может поправиться заразившийся этой болезнью. Потому что тот, к кому она прикоснулась, может выжить — но избавиться от Красной жажды не сумеет до конца своих дней.

Шахиншах был очень доволен и велел щедро наградить моего учителя. Однако Ходжа Нифзаи отказался от награды и попросил разрешения поговорить с Шахиншахом наедине. Беседовали они два часа, и, когда закончили, Шахиншах был мрачнее тучи.

Гораздо позже учитель поведал мне о том разговоре. «Ваш сын будет жить, — объяснил он Повелителю Вселенной, — но это уже не Абдул-Хассан, это чудовище в человеческом обличье. Решайте сами, нужен ли вам такой наследник». Шахиншах не поверил ему, и тогда Ходжа предложил ему подвергнуть принца испытанию.

По приказу Шахиншаха в спальню, где лежал выздоравливающий принц, запустили его любимого пушистого кота. Перед этим Ходжа Нифзаи аккуратно надрезал коту одно ухо — кот даже головы не повернул, потому что уши у этих животных специально созданы Аллахом так, чтобы их можно было драть и откусывать, — но крови из надреза вытекло много.

Как только кот появился в спальне и, мурча, прыгнул на кровать к своему хозяину, Абдул-Хассан схватил животное за шею, свирепо отгрыз ему голову и напился алой кошачьей крови. Высосав последнюю каплю, он отшвырнул трупик своего любимца и энергично вскочил с кровати.

Наблюдавший за этим сквозь потайное окно Шахиншах содрогнулся от отвращения и подал знак слугам. В следующий миг плотные шторы, закрывавшие окна спальни, поползли в стороны, и комнату залил ослепительный свет полуденного солнца. Принц завыл и попытался спрятаться под кровать, но, к несчастью, она стояла на массивном деревянном основании. Тогда он схватил одеяло, закутался в него и выбежал из спальни, выломав мощную дубовую дверь.

Я видел, как существо, бывшее еще недавно Абдул-Хассаном, пыталось спрятаться в самых темных закоулках дворца. Однако дворец Шахиншаха в Исфахане — очень светлое сооружение с множеством окон, и пока принц добрался до безопасного подвала, куда не проникал солнечный свет, вся кожа его стала красной и воспаленной и слезала с тела лоскутами. Обезумевшее от боли и страха чудовище забилось в самое глубокое подземелье, где его и замуровали, оставив лишь небольшое отверстие, через которое можно было подавать пищу. Говорят, Шахиншах так и не сумел найти в себе мужества убить своего любимого сына, и Абдул-Хассан еще долгие годы обитал в подземелье, питаясь кровью жертвенных животных, которую ему подавали в медном сосуде на длинной палке. Может быть, он жив до сих пор — упыри гораздо долговечнее простых смертных.

Ты же не забыл, что слуги Шахиншаха так и не смогли найти тела девушки, которую Абдул-Хассан заколол кинжалом? Прошло несколько месяцев, и из отдаленных провинций к северу от Исфахана стали поступать ужасные вести о ночной ведьме, которая нападала на путешественников, перегрызала им шею и выпивала всю их кровь до последней капли. Шахиншах выслал против нее отборный отряд своих телохранителей, и после долгой охоты им удалось загнать ведьму в узкое ущелье, из которого не было выхода. Каково же было их изумление, когда они увидели, как ведьма — а это была, конечно, та самая девушка, что погубила Абдул-Хассана, — полезла по отвесной скале с такой легкостью, как по пологому склону невысокого холма. Прежде чем она успела скрыться, один из телохранителей пустил в нее стрелу и попал в ногу. Но даже со стрелой, торчавшей из икры, она добралась до гребня скалы и исчезла за ним. Больше ее никто не видел — думаю, она решила убраться подальше от владений Шахиншаха.

После этого случая я загорелся мыслью разгадать секрет Красной жажды. Мне было ясно, что, научившись управлять этой жуткой болезнью, можно получить, например, могучих воинов, которых не остановят ни сабли врагов, ни крепостные стены — вообще ничто, кроме солнечных лучей. Если бы у некоего правителя, думал я, была бы целая армия таких ночных чудовищ, он мог бы завоевать полмира. Да что там полмира — целый мир! Конечно, понадобилась бы еще и дневная армия, обычная, но от нее как раз ничего особенного не требовалось бы — лишь удерживать города, взятые под покровом темноты неуязвимыми упырями.

Когда Ходжа Нифзаи умер, завещав мне все свои немалые богатства, я отправился в путешествие. Я побывал в Индии и на Тибете, видел столицу монголов Ханбалык и царства маленьких смуглых людей на берегах реки Меконг. Был я в землях франков и московитов, меня принимали польские магнаты и эмиры Аль-Андалус. И везде я расспрашивал встречавшихся мне мудрецов, лекарей и просто местных жителей о Красной жажде.

Мне удалось узнать, что эта болезнь до сих пор свирепствует в отрезанных от большого мира деревнях, как правило расположенных в горах. Одна из таких деревень, по слухам, находилась в труднодоступной части Эпира — там, где горный хребет прорезает узкое и темное ущелье, по которому протекает река Ахерон. На языке эллинов «Ахерон» означает «река скорби». Добраться туда можно кораблем из Венеции или Далмации, но венецианцы, в остальном люди бесстрашные, наотрез отказываются туда плавать, а далматинские контрабандисты имеют неприятную привычку убивать тех, кого берут на борт. Однако я все же сумел попасть в нужную мне местность, поскольку двенадцать лет назад его величество султан Мурад отправился на завоевание Эпира и Албании. Я примкнул к его войску и оказал его величеству немало ценных услуг. Когда же султан заговорил о вознаграждении, я попросил его отпустить меня на некоторое время к истокам Ахерона в сопровождении нескольких храбрых янычар. Его величество выполнил мою просьбу, и вскоре я оказался в маленькой, затерянной в горах деревеньке, носившей жутковатое имя Волчий Вой.