Борьба за евразийские пограничные территории. От возвышения империй раннего Нового времени до окончания Первой мировой войны - Alfred Rieber

до трети великорусского крестьянства. Это означало, что значительная часть населения центральных губерний не верила в законность своего правительства. Когда Николай II был вынужден в результате революции 1905 года издать указ о веротерпимости, произошел массовый отход от православия и переход в римский католицизм бывших униатов в западно-западных пограничных районах, а также переход в ислам татар, бурят-монголов и других в Сибири. Это было не что иное, как отказ от принадлежности к России.

Пожалуй, самый серьезный урон религиозным основам имперского правления был нанесен императорской семьей. Николай II и его супруга Александра попытались создать новый историко-религиозный миф, соединив две старые традиции правления: с одной стороны, блистательного царя-москвича, окруженного иератическим византийским ритуалом, и, с другой стороны, русского паломника-святого человека в смиренном служении народу.Это привело к спорам о канонизации, которые открыли еще одну проблему между простым народом и церковной иерархией Святейшего Синода. В то же время ошибочный энтузиазм царя в создании новых объектов религиозного благочестия оскорблял высокопоставленных церковных деятелей, которые считали, что только они имеют право определять святость. Императорская чета отчаянно пыталась поддерживать иллюзию, что их власть исходит от Бога, а также опирается на мистическую связь с народом. Это открывало "темным силам" путь к проникновению в цитадель самодержавия. И Николай, и Александра тянулись к Распутину, потому что именно он стал воплощением национальной народной идеи.

В итоге политическое богословие империи становилось все более расколотым; обращение оказалось скучным инструментом имперского правления. Идея о том, что православие может служить фундаментом, на котором можно построить имперскую идеологию, не была последовательно одобрена правителями или правящими элитами. Церкви не хватало культурных ресурсов для массового обращения населения приграничных районов. В то же время последовательная политика веротерпимости в мультикультурной империи могла лишь подпитывать настроения большей автономии во всех сферах общественной жизни, включая национальные устремления. В Российской империи эта дилемма так и не была решена.

Противоречия имперской идеологии воспроизводились в светской сфере после последовательных волн переноса в Россию западных идей, которые обеспечивали альтернативные принципы власти и легитимности. Украинское пограничье стало тем фильтром, через который первые течения западной мысли проникли в центр российской имперской власти. Ключевой фигурой в этом процессе стал Петр Могила, знатного молдавско-украинского происхождения, получивший образование в Париже в латинской традиции, а затем в Киево-Печерском монастыре и ставший архимандритом и митрополитом Киевским. Основав типографию и реформировав церковные школы, он превратил Киевскую духовную академию в главный пункт распространения во всей Восточной Европе знаний, объединивших величайших классических латинских и греческих авторов. Выпускники академии основали и другие учебные центры, такие как Харьковский коллегиум (впоследствии Харьковский университет). Под руководством Стефана Прокоповича, самого доверенного церковного деятеля Петра I и главного церковного идеолога самодержавия, Украинская церковь обеспечила большинство епископов, занимавших кафедры в Российской империи с 1700 по 1762 год. Прокопович, сам выпускник Киевской академии, учившийся в Риме, отстаивал пост-аристотелевскую образованность. Он проповедовал и писал о необходимости того, чтобы Церковь выполняла как практические, так и духовные функции, способствуя развитию имперского правления.

При Петре Великом и его преемниках церковь продолжала играть роль в ослаблении императорской власти, но ей приходилось делить сцену со светскими темами легитимности. Отказавшись назначить патриарха после смерти Адриана в 1700 году, Петр в 1721 году упразднил собор, заменив его Святейшим Синодом, департаментом государственной бюрократии. Эта "реформа" была проведена в соответствии с принципами пиетизма. Ничто не могло бы более драматично символизировать его решимость подчинить Церковь государству и прекратить претензии церковных иерархов на разделение власти с царем. Как пишет Ричард Уортман: "К концу семнадцатого века формы христианской империи и христианского императора перестали отвечать потребностям автономного, динамичного, монархического правления". Петр развил идею предыдущих царей об отождествлении империи с территориальным расширением, обосновав авторитет правителя его военными подвигами. В ритуалах, церемониях и имперской пропаганде образ царя претерпел трансформацию. Темы Древнего Рима вторглись в религиозную символику. Такие официальные представители, как Феофан Прокопович и Петр Шаров, подкрепляли идеологические основы императорского правления ссылками на западноевропейские нормы управления, взятые из трудов Гуго Гроция, Самуила Пуфендорфа, Готфрида Лейбница и других сторонников естественного права и камералистской мысли. По-своему прагматичный, Петр своими действиями утверждал идеалы неостоического правителя, который считал рост богатства и могущества империи основой благосостояния ее народа. Он верил в творческую силу науки и техники, способных дать знания и навыки, необходимые для реализации этих целей. Идеи, которыми руководствовался Петр в своей образовательной политике, были направлены на техническое образование, которое было "узко утилитарным, узкоспециализированным и привязанным к военным требованиям". Аналогичным образом, его спонсорство географических экспедиций и масштабных проектов по составлению карт не только подражало западным моделям расширения знаний о физическом мире, но и было направлено на установление и расширение границ империи.

Решение Петра перенести столицу из центра своего царства на северо-западную периферию (еще до того, как эта земля была окончательно уступлена в Россию из Швеции) во многом стало его самым драматичным идеологическим заявлением. Это было тесно связано с его реформой церкви и насаждением западных образцов одежды и поведения, по крайней мере при дворе. Москва представляла собой другой образ империи. Иностранцы называли ее средневековой или азиатской. Город сохранил сильные физические и символические напоминания о прошлом: на узких улицах и в деревянных зданиях доминировали великие церкви в византийско-киевском стиле, а кремлевские стены, хотя и построенные итальянцами по ренессансной модели миланского дворца Сфорцеско, были предназначены для защиты от татарских и польских набегов. Градостроительство Петербурга должно было быть рациональным: прямолинейные улицы и каналы, огромные площади и стены, триумфальные арки по шведскому и голландскому образцам, построенные иностранцами, в которых преобладали светские здания, дворцы и правительственные учреждения. Четыре здания, в частности, воплотили в себе петровскую концепцию новой монархии. Адмиралтейство символизировало Россию как крупную морскую державу, а его шпиль стал фокусом "уникальной и обширной системы взаимосвязанных пространств... которая определит гармонию городского плана Петербурга на следующее столетие"; Петропавловская крепость стала примером слияния церкви и государства, а доминирующая статуя Петра держала ключи от рая и ада; Кунсткамера с ее строгим классическим дизайном и центральной башней, завершающейся многоугольным фонарем и глобусом, в которой разместились первая в России обсерватория и анатомический театр, олицетворяла приверженность Петра к науке; а здание Двенадцати коллегий определило императорское пространство для петровской бюрократии - современный принцип организации, рекомендованный Лейбницем. Ансамбль предоставил Петру пространственное поле, в котором он мог демонстрировать свою власть посредством триумфальных ритуалов. Его планы, в основном не реализованные при его жизни, претерпели стилистические изменения, но первоначальная концепция, принявшая еще более грандиозные пропорции по мере