Костер и Саламандра. Книга 1 - Максим Андреевич Далин

– Ведь нет смысла тянуть всех подряд, верно? – сказал мне Броук. – А то мы и до Новогодья не управимся: кандидатов чересчур много.

– Я разберусь, – сказала я самонадеянно, и Броук ушёл, оставив меня с историями наших потенциальных союзников.

Уже через четверть часа я поняла две вещи: в Прибережье пишут невероятное количество доносов, а наш покойный государь был вовсе не тираном и не параноиком. Жандармерия не реагировала на все эти вопли негодующей общественности: их только аккуратно подшивали в стандартные папочки.

«Держит четырёх чёрных котов» – да хоть десять, при чём тут некромантия? «Замечен в склонности приходить с этюдником на кладбище и рисовать склепы и надгробные памятники» – вот какой некромант в здравом уме будет заниматься такой ерундой? Это же просто мода – как нарисованные под глазами синяки и черепушки на подоле… «Проклял соседа, и упомянутый сосед спустя месяц сломал ногу. Позднее открылась костоедица, и несчастный умер, не прожив и полугода после проклятия» – какой-то криворукий неудачник, а не некромант. Впрочем, это, я думаю, просто несчастная случайность. Совпадение.

Через час чтения у меня голова распухла от клеветы, вранья и глупостей. Среди доносов попадались красочные, как бульварные романы. Мне запомнился какой-то тип, к которому «приходила призрочная дама в вызовающем костюме, пошатовалась и хихикала». Откладывать для Броука было решительно нечего.

Проснулась Виллемина, пришла ко мне за стол в одной рубашке и нижней юбке, взяла булочку и заглянула в открытую папку:

– О! «Бормочет себе под нос на непонятном языке»! Прелесть какая!

– Всё это – просто мелкие гадости, которые кто-то пытается делать соседям, – сказала я с досадой. – Знаешь, не найдём мы тут некромантов. Представь: в детстве бедолаг с заметным клеймом бросают в лесу или в колодец. Чудом уцелевшие счастливцы ещё детство должны как-то пережить: между прочим, коклюш, тиф и корь действуют на некромантов так же, как и на всех других детей. Потом они подрастают, начинается всякая любовь-морковь – а у парней это сносит чердак вместе с гвоздями… Много ли после всего этого остаётся? В общем, уцелевшие делаются донельзя осторожными. Не шляются по кладбищам, не бормочут, не орут проклятия на всю улицу, не цепляют призрачных девиц лёгкого поведения, а если им хочется котика – заводят рыженького…

– Знаешь что? – улыбнулась Вильма. – Попроси Броука принести личные дела только тех, у кого есть заметное клеймо тьмы. Так будет и быстрее, и надёжнее.

– Прекрасная государыня, ваш светлый гений освещает мой тёмный жизненный путь, – хихикнула я. – Похоже, ты сейчас придумала единственный более или менее годный способ.

Я не иронизировала: такой подход и впрямь давал надежду.

Броук получил новые инструкции, а нас одели для участия в Большом Совете. В одинаковые траурные платья, но Вильму – в белое, меня – в чёрное, и выглядели мы рядом как ангел и смертный грех.

Впрочем, к этому я уже успела привыкнуть.

Раш написал для Вильмы речь. Её нужно было прочесть в Большом Совете перед всеми этими придворными работягами: министрами, чиновниками, дипломатами и ещё целой толпой всякого народа. После Совета планировались обед с роднёй, которая считалась ближним кругом, и встречи с делегациями из провинций, которым Раш предложил не читать речь, а пересказать своими словами, покороче.

– Признаться, прекрасный мессир канцлер, я не хочу читать и в Зале Совета, – сказала Вильма. – Мне кажется, что это неуважительно… и потом, мне будет очень неловко, если мессиры Совет решат, будто я такая дурочка, что даже говорить толком не умею. Как же они доверят мне управление страной?

Раш развёл руками:

– Не смею возразить, государыня. Только, молю вас, не забудьте отметить самые важные моменты: преемственность власти, заботу о долгом мире, неизменно дружелюбные и взаимовыгодные отношения с соседними государствами…

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – улыбнулась Вильма. – У меня очень хорошая память.

Я свистнула Тяпку.

– В Зал Совета? – удивился Раш.

– Простите, мессир, – сказала я. – Тяпка – моя вторая пара глаз и ушей, мы охраняем королеву, поэтому – ага, в Зал Совета. Никому не помешает: она же не умеет лаять.

И он не стал спорить, только сделал в блокноте пометку.

* * *

Зал Совета, громадный и роскошный, в белом мраморе колонн и лазуритовой облицовке стен, под высоченным куполом, изображавшим райское позлащённое небо, был прямо-таки набит битком. В Большом Совете было триста человек, и все триста этих важных мессиров были здесь, смотрели на нас во все глаза – и не все дружелюбно. Кресла у них располагались по кругу, как в амфитеатре, а Виллемине полагался резной трон из тёмного, очень старого дерева, стоящий в центре, на возвышении, под балдахином из синего бархата.

Замечательный трон, надо сказать. Понравился мне: от него исходила сила, ощущаемая Даром, и я подумала, что очень кстати будет сказать о преемственности власти. Конечно, Церл на этом троне наверняка не сидел… но кое-кто из дома Путеводной Звезды, думаю, тоже кое-что представлял собой. Мне показалось, что древняя мощь окружает трон, как незримый щит.

За троном стояли полукругом несколько кресел – для ближайшего круга. Раш показал мне на одно из них. Я села, уложила Тяпку, приготовилась слушать, взглянула на Зал – и всё, что Вильма собиралась сказать, выдуло из моей головы.

Я смотрела в Зал – а в Зале, кроме трёхсот живых важных мессиров, был один мёртвый.

Призрак.

И не какой-либо, а призрак висельника!

Вильма поздоровалась с мессирами членами Совета, предложила им сесть и начала говорить о том, как на её душе тяжело от страшной потери. Говорила, что любила покойного Гелхарда как второго отца, что он был ей заступником, наставником и просто близким человеком и что она приложит все силы к тому, чтобы сделать всё, что Гелхарду обещала. Мессиры расчувствовались, кто-то даже всплакнул и полез за платочком – а над одним из них висел призрачный мертвяк!

Слишком короткая верёвка не доставала до свода, поэтому повешен он был просто за воздух. Он был одет в грязную рубаху, манишку и затасканные панталоны, его язык свешивался чуть не до груди, вдобавок у него не было левой руки по локоть. И какая-то призрачная дрянь, изображающая то ли мочу, то ли сукровицу, текла с него на холёного господина внизу.

И из обрубка руки тоже капало. Но господин, натурально, не замечал: он был член Совета, но простец.

Вильма говорила о том, как прекраснейший государь Гелхард ценил мир и спокойную честную жизнь в Прибережье и как для неё это тоже важно, – а я