Шестой грех. Меня зовут Джейн (сборник) - Анна Данилова

— Ты еще спрашиваешь? — Я слышу, как в ее горле клокочет рвущаяся наружу радость.

Я делаю знаки Аллену, что это важный звонок, и он, человек, который меня практически не знает, кивает мне — мол, я понял, все в порядке. Я вдруг понимаю, как мне с ним легко.

— Тая… Да я на седьмом небе! Ты же знаешь, мне вчера сняли повязки, и я вижу! Не хочу говорить высокопарные слова, но я ВИЖУ, понимаешь?! Как бы мне не сойти с ума от радости… Я очень-очень тебе благодарна! И за заботу, и за то, что ты посылаешь мне эти чудесные фрукты. Я сейчас одна, поэтому могу сказать тебе кое-что об Ольге. Держись от нее подальше! Она так фальшива, в ней столько притворства и цинизма, что иногда мне кажется — рядом со мной вьется змея. Думаю, что и сестра ее, Аннета, такая же. Они время от времени перезваниваются, они же сестры… Но я чувствую, что они даже между собой неискренни. Словом, сейчас, когда мне уже значительно лучше и я могу уже сама позаботиться о себе, расплатись с этой Ольгой и отправь ее куда подальше! И с Аннетой тоже не церемонься. Конечно, я тебе только тетка, ты можешь не прислушиваться к моему мнению, но я люблю тебя, Таечка, как свою родную дочь, и не могу не предупредить…

Что-то с нервами… Я стою и плачу, и тут до меня доходит, что тетя Женя — единственный человек, которого я могла бы назвать своим, родным. И это просто удивительно, что существует на земле человек, с которым я могла бы откровенно поговорить об Аннете, об Ольге. Вот с Нестором не могла бы. Все равно я чувствовала всегда, что между нами — невидимая стена. Возможно, со временем она бы исчезла…

И тут до меня донеслись слова, которых я ну никак не ожидала услышать:

— Я вот о чем еще хотела тебе рассказать. Понимаешь, эта Ольга… Она сидела в палате после того, как мне сделали операцию. Мы были вдвоем. И я вдруг почувствовала, что должна задать ей этот вопрос… Ты прости меня, Тая, что я влезла в твою личную жизнь, но я притворилась полной дурой и спросила ее: почему Нестор выбрал тебя?

Я напряглась и искоса посмотрела на Аллена. Как хорошо, что он не слышит наш разговор!

— …И что? Что он ответил? Вернее… — Я замотала головой, понимая, что речь идет о мнении Ольги, а вовсе не Нестора. Хотя кто знает, может, я сейчас узнаю ту правду, которую всегда хотела (или все-таки не хотела?) знать.

— Она презрительно так, словно обращалась не ко мне, а так, вообще, говорила куда-то в пространство, выражая свои эмоции, ответила приблизительно следующее: «Влюбился в нее по уши. Вот и все! И это — необъяснимо». Думаю, что это верный ответ, и самое главное, этот факт всегда причинял — и продолжает причинять — ей боль. И знаешь почему? Да потому, что Нестор никогда не любил ее! Вот так, Таечка. Извини, что я отвлекаю тебя. Да… Хотела еще спросить: ты поможешь мне добраться до дома?

— До какого дома?

— До Воронежа, — ответила она тихо.

— Ты останешься со мной, и мы будем жить вместе. Пожалуйста, не бросай меня!..

Я услышала, как она всхлипнула.

— Теть Жень!

— Ничего… Просто… просто я так рада, что ты у меня есть! А я тебе помогу. Во всем помогу. Ладно, целую тебя, Таечка…

И — гудки.

Я посмотрела на Аллена.

— Это моя тетя. Ей сделали операцию на глазах, и она теперь прекрасно видит. Я так за нее рада… И вообще, все так хорошо!!!

А потом мы танцевали. За окнами крупными хлопьями падал снег. А нам было тепло, мы слушали Фрэнка Синатру, целовались, словом, вели себя так, как если бы нам все это приснилось. Нас охватило чувство полнейшей безнаказанности, свободы, безрассудства, бесшабашности, легкого безумия… Без… без… Сколько еще можно придумать этих «без…»! Мы оба потеряли голову. Он и я. Правда, у меня все больше и больше словно испарялось чувство, что я вижу перед собой того самого Аллена Рея, пианиста. Неужели Аннета была права, говоря Ольге, что я увлечена все же не классической музыкой, а реальным молодым мужчиной — Алленом Реем? Что ж, пусть! Но мне ведь и на самом деле не хочется сейчас слушать фортепьянные концерты и сонаты, фантазии и прелюдии. Мне хочется, чтобы Аллен обнимал меня в танце, шептал мне на ухо разные глупости, гладил меня по волосам и шутил, смеялся… Я все-таки надеялась, что он не просто отрабатывает обещанный ему фантастический гонорар. Или я ничего не смыслю в людях! (Хотя кто сказал, что я в них разбираюсь?)

Потом, утомившись от танцев, мы устроились на диване и уснули. Вернее, я-то не собиралась спать, возможно даже, что я надеялась на продолжение этого романтического вечера. Но Аллен уснул. Как ребенок, наигравшийся новыми игрушками, подаренными ему на Рождество. Его рука обнимала меня, а губы его касались моей шеи, и его теплое дыхание было мне приятно, словно мы действительно были любовниками и теперь спали, крепко обнявшись.

Анализировать эту ситуацию со стороны было делом опасным. Аннета бы, хлебнув виски, прокомментировала это так: сняла французского музыкантишку на Рождество со всеми вытекающими отсюда последствиями. В сущности, разве не такими словами определил вначале свое положение сам Аллен в ресторане, за ужином? «Другими словами, вы сняли меня… за два миллиона…»

Тетя Женя, любящая меня, узнав, с кем я провожу время и на каких условиях, сказала бы примерно так: «Ты, моя девочка, так настрадалась в жизни, что теперь можешь себе позволить познакомиться с хорошим человеком. И пусть у вас ничего и не получится, но ты сделала все, что хотела… Заполучила его себе на несколько дней. Конечно, сумма такая, что о ней лучше не думать, но ты сама приняла это решение. А твоя Аннета с сестрой пусть удивляются до конца своих дней!»

Мне казалось, что я несколько раз за ночь просыпалась, а потом, натянув повыше плед и не забыв прикрыть Аллена, снова погружалась в сладкий и очень спокойный сон. Пусть я обманывала себя мыслью, что сплю с любимым мужчиной, но этот обман приносил мне счастье. Я так расфантазировалась, что, проснувшись в очередной раз, представила себе, что меня разбудил плач нашего с Алленом ребенка. И тогда я вдруг подумала о том, что, вероятно, только сейчас я созрела для настоящей семьи, для детей. И я в этой своей иллюзии была не одинока — у меня был Аллен и наши дети. Правда, за эти свои фантазии мне придется расплатиться…

Я проснулась, но плач ребенка, однако, продолжался. Но чем дольше я прислушивалась к этим странным ночным звукам, тем лучше понимала, что плачет не ребенок: я слышу вопли вполне взрослых людей, они перебрасываются истеричными, срывающимися на фальцет рваными репликами. Я хотела было приподняться на локте, освободив ухо, чтобы слушать было удобнее, но не посмела потревожить сон Аллена. Вот так и лежала на одном боку, вслушиваясь в эти странные голоса и понимая, что они доносятся с улицы. Кто-то там отчаянно ругается, вопит, плачет… Потом как-то неожиданно все стихло. Словно драма разыгрывалась по телевизору, и вдруг его выключили. И в доме снова установилась плотная зимняя тишина.

Мне надо было в туалет, поэтому все равно надо было как-то высвободиться из объятий Аллена. За то время, что я проделывала осторожные движения по отвоевыванию своего плеча и бедра, я успела приревновать этого пригревшегося на моей груди парня к его девушке, с которой он вот так же, в обнимку, спал. Прошлое мужчины — как же это всегда тяжело! И в тот момент, когда мы ревнуем его к этому прошлому, рисуя себе весьма живописные реалистичные картины, мы не думаем, что и мужчина тоже ревнует, представляя себе не менее натуралистичные сцены с женщиной в главной роли.

Я встала и потянулась, разминая затекшие мышцы… И вдруг услышала:

— Salut!

Я почувствовала, как у меня под сердцем вздулась теплая морская волна.

— Salut! — ответила я так, словно мы обменивались приветами каждое божье утро.

— Я уснул… Устал… Перенервничал, — извиняющимся голосом пробормотал он, приподнимаясь и ловя мою руку. — Ты куда?

— Да вот… Хочу поленья в огонь подбросить… А ты спи, спи, я сейчас вернусь… — Я склонилась над ним и поцеловала. Аллен что-то пробормотал на своем птичьем языке, после чего, свернувшись и натянув плед до самого носа, снова погрузился в сон.

Я выскользнула из комнаты, с бьющимся сердцем миновала коридор, вошла в туалет. Остановилась перед зеркалом. Несмотря на то что я только что проснулась, выглядела я довольно-таки сносно. Конечно, мне хотелось бы узнать, понравилась ли я Аллену хотя бы немножко, но пока что неизменным оставался один факт: вместо того чтобы продемонстрировать мне свое влечение и желание, он, очутившись рядом со мной на диване, предпочел поспать. Что ж, и в этом я готова была его оправдать — сказывалось волнение и, быть может, даже страх перед неизвестностью, связанный с его пребыванием в Москве.

Я вышла из ванной комнаты и собиралась вернуться к Аллену, как вдруг почувствовала явственный запах чеснока. Очень странный и свежий запах. Будто кто-то стоял рядом со мной с тарелкой, полной морковно-чесночного салата. Но я ничего подобного не готовила! Уж тем более с чесноком.