Ролан Барт. Биография - Тифен Самойо

тот, кто дает подростку определенную свободу действий, позволяя в том числе избавиться от самого Жида. Вот где, возможно, лежит объяснение того, почему, посвятив одну из первых статей Жиду, Барт не пишет о нем книгу, редко на него ссылается и с большим запозданием признает, скольким ему обязан. Хотя Жид, если вспомнить известное определение из книги Андре Рувейра 1927 года «Затворник и хитрец», был «главным современником», причем не только для Барта, но и для Мориса Сакса или Жене, Барт мог бы сказать о нем то же, что написал о нем Камю: «Bпоследствии Жид царил в моей юности; а если кто-то восхитил нас однажды, как не быть ему вечно благодарным за это вознесение на душевные высоты! Однако он не был для меня наставником ни в мысли, ни в письме, этому я научился у других. Жид являлся для меня, скорее… образцом художника, стража, королевского сына, стоявшего у врат сада, где я хотел бы жить»[185]. Возвращаясь к нему в последние годы жизни, Барт будет видеть в Жиде последнего великого французского творца: одновременно великого интеллектуала и великого писателя[186].

Начало и конец

В июле 1942 года в журнале Existences союза «Студентов в санатории» Барт публикует «Заметки об Андре Жиде и его „Дневнике“». Это его вторая публикация после «Культуры и трагедии», работы на несколько страниц, вышедшей в Les Cahiers del’étudiant весной того же года. Он так и оставил эти заметки обрывочными, спонтанными, написанными как бы на полях прочитанных книг. Обнаруживающееся в них притяжение между Бартом и Жидом поразительно: поиск объяснений в этом намеренно лишенном формы дискурсе сродни поиску себя. Колебание между язычеством и протестантизмом, влечение к Греции, вечное возвращение к себе, жанровая неопределенность, отношение к классикам: все эти черты относятся как к портрету, так и к автопортрету, что отражается в письмах того времени. «Многие высказывания „Дневника“, возможно, разозлят тех, кто имеет (тайно или явно) на Жида зуб. Но те же фразы соблазнят тех, у кого есть причины (тайные или явные) считать себя похожими на Жида. Это касается любого, кто себя компрометирует»[187]. Тогда же, в июне 1942 года, Барт написал Филиппу Реберолю: «И потом, надо всегда себя компрометировать, нет большего наслаждения». Сходство и компрометация всегда в центре этого отношения, не имеющего ничего общего ни с влиянием, ни с диалогом. Жид – это скорее образец: его откровенность не негативна; риск – это также риск ради других, литературы и морали. Барт особенно выделяет две черты, лучше всего, по его мнению, характеризующие писателя и формирующие его собственное отношение к литературе: верность в подвижности и отношение к языку. Первая черта состоит в манере раскрывать различные аспекты себя, не отрицая их одновременного существования. Выражение «мерцание и подвижность» здесь – знак подлинности. Жид не замыкается в уникальной форме или постоянном жанре. «Жид объясняется, раскрывает себя, осторожно самоустраняется или же смело самоутверждается, но не злоупотребляет доверием читателя ни в одном из этих изменений; Жид вкладывает все в движение мысли, а не в прямолинейное изложение своего символа веры»[188]. Заметно, насколько эта черта формирует наряду с самопрезентацией автора этическую программу на будущее. Это, как и вторая черта, касающаяся письма, – личный ключ к становлению писателем. Классицизм – еще один такой ключ.

Монтескьё говорит: «Чтобы хорошо писать, надо пропускать промежуточные мысли», а Жид добавляет: «Нет произведения искусства без спрямления». С этим связана первоначальная темнота или слишком большая простота, из-за которой посредственности заявляют, что «они не понимают». В этом смысле классики – мастера темного, даже двусмысленности, то есть умолчания излишнего (того излишнего, которого столь жаждет вульгарный рассудок), или, если хотите, мастера тени, способствующей размышлениям и личным открытиям. Заставить думать самостоятельно – вот возможное определение классической культуры; соответственно, исключительное право на нее принадлежит не определенному столетию, а всем точным умам, будь то Расин, Стендаль, Бодлер или Жид[189].

В последующие годы он говорит о Жиде, когда надо дать определение классика или привести пример классического языка и грамматики, в том числе в «Нулевой степени письма», где Жид появляется как «самый тип писателя без стиля» и в то же время как представитель наряду с Валери или Монтерланом «великого традиционного письма»[190]. Но здесь он упоминается мимоходом, почти всегда в списке других имен, как автор несколько устаревший. Так, в тексте о Кайроле 1952 года он служит скорее контробразцом, поскольку Барт видит в перечислении объектов у Кайроля «пародию на элегии Жида»[191]. Только в книге «Ролан Барт о Ролане Барте» отсылка к Жиду находит, наконец, выражение; только теперь Барт признает долг перед ним, а критики начинают интересоваться этим его источником: «Жид занимал большое место и в его юношеском круге чтения: он сочетал в себе Эльзас и Гасконь (а тот – Нормандию и Лангедок), был протестантом, любил „словесность“ и играл на фортепиано, не считая всего прочего…»[192] Позже, обозначая «фазы» своей литературной карьеры, Барт относит Жида к «желанию писать». Наконец, он сообщает: «Жид – это мой родной язык, мой Ursuppe, литературный суп». В рецензии на эту автобиографию от третьего лица в La Nouvelle Revue Française Жан Дювиньо рассуждает о работе Барта над первичным воображаемым жизни. Он сравнивает ее с попыткой демистификации, предпринятой Сартром в «Словах», говоря, что Барт пытается внести в нее крупицу желания, напор тела. «Затаенное желание, желание, что смешивает карты, возникающее, стирающее себя. […] Барт часто говорит о Жиде. У Жида тоже была эта походка бродяги, неуверенная, но спешащая»[193]. В длинном интервью Radio Canada, опубликованном в Revue d’esthétique, Барт все же несколько принижает значение Жида в плане влияния:

– Какое влияние оказал на вас, например, Жид? Не в вашей ли книге написано: «Жид – это мой родной язык, мой Ursuppe, литературный суп»?

– Да, я говорил об этом в книге, поскольку я говорил о себе. Я, естественно, рассказывал о каких-то фактах, касающихся моей юности, которых никто не мог знать. В общем, будучи подростком, я много читал Жида, и он для меня был очень важен. Но я замечу, не без доли лукавства, что все-таки до настоящего момента никто об этом не подозревал; никто не сказал мне, что в том, что я делал, чувствуется влияние Жида, хотя бы малейшее. И сейчас, когда я привлек к этому внимание, кажется, что каждый запросто находит всевозможные связующие нити между Жидом