Только хорошие умирают молодыми - Алексей Гридин

— Ну, предположим, — задумчиво протянул Олег, изображая заинтересованность, — что это возможно. И даже полезно. Но кто такие эти «мы»?

Он все еще не знал, как ему поступить. Денис все откровеннее намекал ему на возможность участия в каком-то заговоре. Даже не намекал — прямым текстом сообщал, что роль для Олега уже написана. Вот это Музыканта не устраивало больше всего. Он очень не любил, когда ему указывали, что делать. Денис этого не знал и серьезно ошибся, ведя разговор со снайпером таким образом.

— Есть люди, которым не нравится Штаб…

— Кравченко? — быстро перебил его Музыкант и тут же пожалел об этом, но было поздно.

— Да нет, не Кравченко, — махнул рукой Денис. — Кто он вообще такой? Реликт. Ископаемое. Думает, что что-то значит, что-то может, а на деле — полный ноль. Нет, Олег, все совсем иначе. Я смотрю, ты не разбираешься в нынешней политике.

«А у нас есть политика?» — едва не ляпнул Олег, однако в этот раз он догадался не открывать рта. Он наивно полагал: политика была тогда, до Катастрофы. Когда на избирательных плакатах сменяли друг друга до омерзения одинаковые лощеные морды и каждый говорил одно и то же, только разными словами. Вообще, по мнению Олега, политика могла существовать только в мирные времена. Тогда люди могли позволить себе заниматься выяснением, кто должен стоять у руля власти, тратить время на дебаты, сочинение лозунгов и выдвижение программ. Когда же спокойная размеренная бытовуха сменилась ежедневной борьбой за выживание, политика должна была уступить место необходимости. Сколько бы Доцент ни называл себя политиком, Музыкант привык считать, что штабист говорит в переносном смысле. Его намеки насчет разногласий в Штабе снайпер и вовсе пропускал мимо ушей, полагая, что его это не касается.

Но, видимо, у Дениса и его таинственных друзей было другое мнение.

— Есть люди — в основном молодые, повзрослевшие во время Катастрофы, научившиеся выживать, когда вовсю шла война банд, закаленные в боях против крыс. Кравченко, Вась-Палыч, Бой-баба… даже Доцент — они все из прошлого. Они суровые люди, спору нет, и мы многим им обязаны, но они мыслят другими категориями. Им уже не приспособиться — они слишком хорошо помнят то, что было до Катастрофы. Они не такие, как мы. Мы — дети этого времени, мы себя чувствуем как рыба в воде. Мы построим новое общество, Олег. С новой моралью. Совсем на других основаниях. Прежнее общество оказалось неправильным. Оно проиграло. Со всем своим гуманизмом, социальными пакетами, уважением к чужому мнению и поддержкой слабых — оно проиграло.

Денис встал перед Музыкантом. Так близко, что Олег чувствовал его дыхание на своем лице. Снайпер терпеть не мог, когда люди подходят так близко, и инстинктивно шагнул назад.

— По этому пути идти дальше некуда. Это тупик. Помнишь, мы с тобой говорили о том, что люди пробивали стены, в которые упиралось человечество, лбами? Так вот, этого больше не будет. Не отдельные люди будут рассаживать в кровь лбы, а все человечество, объединенное в единый кулак. Стальной кулак. Так, и никак иначе. А не то нас сомнут. Мы сместим Штаб и возьмем власть в свои руки. А кто не с нами, тот против нашего кулака. Мы можем построить другой мир — мир молодых, голодных и потому рвущихся вперед. Есть такие люди, Олег, и их немало. И кстати, они считают, что из тебя вышел бы недурственный вожак.

Он говорил все яростнее, и размахивал руками, и брызгал слюной, и капельки слюны летели Олегу в лицо, и снайперу вдруг стало тоскливо и противно. Риторика Дениса показалась вдруг донельзя банальной, а пафос — наскучившим до оскомины. Ну почему все вожди, мечтающие перевернуть мир, так похожи друг на друга?

— Извини, Денис, — перебил его Олег, отступая еще на пару шагов и вытирая лицо. — Иди. Создавай свой кулак. Бери власть. Только без меня, пожалуйста. Не надо за меня решать. И в кулак меня тоже не надо. Как-нибудь сам разберусь, как мне жить. Без тебя. Да и другие люди, как мне кажется, не дурнее меня будут. Не надо никем ломать никакие стены. И ты, кажется, не понял. Я не только сейчас не хочу быть с тобой, играть на твоей стороне в непонятные мне игры. Тебе кажется, что я передумаю и стану твоим союзником? Не надейся даже. Я всегда сам по себе. Я и в будущем в твои игры играть не стану, тем более в твоей команде.

Денис опешил.

— Как… — пробормотал он. — Ты…

— Я, — кивнул Олег. — Именно потому, что я — это я. А не палец в твоем мифическом кулаке. Ты, Денис, одного никак не можешь понять: человек в первую очередь должен стараться быть человеком. А все остальное — потом. А у тебя, как мне кажется, телега с кобылой местами поменялись. Движение ради движения, война ради войны, кулак ради ломания стен… А что там, за стеной? Еще что-нибудь, что нужно разбить? Что-то мне подсказывает: твой кулак, если однажды сожмется, так навсегда сжатым и останется. А я свободы хочу, дружище. Так что — счастливо оставаться.

Он оставил Дениса стоять у докатастрофной автобусной остановки, а сам двинулся вдоль улицы. Стоило признать, что прогулка не удалась. Быстро шагая по свежевыпавшему снегу, Музыкант на ходу представлял, как они вдвоем с Флейтистом делят город, создавая где-нибудь крысиное гетто. Нет, как-то сложно такое себе представить. Говорящий крыс, конечно, интересный собеседник, но он враг. Долги друг другу выплачены, их отношения можно начинать с чистого листа. И Музыканту больше всего хочется сразу, раз и навсегда, поставить на этом листе большую черную точку, означающую быструю и однозначную смерть твари с флейтой. Переговоры, ха! Это Денис здорово придумал. Смешно.

Рассказать об этом Доценту, что ли? Мысль была настолько удивительной, что Олег даже остановился. Ну уж нет. Сдавать своего собеседника он не станет. Не наш это метод. Мы-то с тобой, дружище, сказал Музыкант сам себе, не политики. Мы просто хотим спокойно жить, музыку слушать, женщину свою любить, изредка ходить на охоту, и ничего больше нам не надо. Сами играйте в свои игры, а меня не трогайте. Я вам не помощник.

Что-то все больше у меня секретов накапливается… Олег опять пошел в сторону дома, ускорив шаг. Это как-то нехорошо. Но, с другой стороны, я ведь этих тайн не хотел. Они почему-то сами за мной гоняются, — да я бы с удовольствием от них отказался. Меньше знаешь — крепче спишь.

Уже потом он сообразил, что Денис что-то кричал ему вослед. Но понял, что Музыкант его не слышит, и замолчал.

По странному совпадению, вечером в гости зашел Кравченко. Принес бутылку неплохого коньяка и банку редкого в посткатастрофном Городе лакомства — консервированных персиков. Со сладким, естественно, вообще было не очень хорошо, как и с алкоголем. Но если алкогольные запасы быстро были поставлены под контроль сначала отдельными бандами, а затем Штабом, то с сахаром и конфетами так поступить не сообразили. Привычные винные и водочные этикетки четырехлетней давности все больше вытеснялись напитками, состряпанными выжившими в Катастрофе умельцами из разряда тех, которые в самую чудовищную разруху в состоянии из подручного хлама собрать телевизор. О конфетах же пришлось надолго забыть и обходиться сомнительными суррогатами. Неудивительно, что при виде персиков у Иришки глаза вспыхнули точно у голодной волчицы.

— Слушай, Данил Сергеевич, — поинтересовался Олег, — а с ними ничего не случилось? Ну, с персиками? Четыре года прошло как-никак.

— Да что с ними случится? Это же консервы. Видишь, банка нормальная, не вздутая? И вообще, Олег, ты же водку докатастрофную пьешь? Правильно, пьешь. И ничего, не умер пока что. Смотри зато, какой у твоей женщины взгляд. Сразу ясно, что последние несколько лет персики видела только на картинках. И вот еще что у меня есть.

Жестом фокусника, демонстрирующего взыскательной публике коронный номер, Кравченко извлек из внутреннего кармана плитку шоколада.

— Погоди-погоди, — рассмеялся он, видя, что Иришка уже готова разорвать его в клочья, чтобы убедиться, что гость ничего больше не прячет. — Во-первых, больше правда ничего нет. Во-вторых, не торопись, никуда это добро не убежит. Музыкант, тащи тару. Ты же коньячок будешь? Эх, сейчас бы лимончик…

— Французы говорили, — откликнулся Олег уже с кухни, звеня бокалами, — что закусывать коньяк лимонами — это варварство. Можно только шоколадом.

— По мне, — парировал Данил Сергеевич, — есть лягушек — куда большее варварство. Но придется нам нынче послушать французов и поступить так, как они нам заповедали.

Музыкант притащил низенькие, пузатые, искрящиеся в свете включенной люстры от самодовольства коньячные бокалы, ловко вспорол консервным ножом банку персиков. Кравченко зашуршал фольгой, разворачивая шоколадку.

— Ну, старенькая, конечно, — пояснил он. — Подсохшая, да еще с налетом. Однако налет можно сдуть, и я ни разу не слышал о том, что от просроченного шоколада кто-то умирал. Хотя баек много было. Ну а насчет того, что жесткая, — так вы молодые, ваши зубы и не такое должны разгрызать. Ну, поехали.