Адам и Ева - Камилл Лемонье

— Не есть ли этот костяк, сквозь ребра которого видно, как сквозь ветви бука, зерна звезд, необычайный символ нечто тленного в нашем существе и воскресного в необъятной вечности миров. Смерть, быть может, есть лишь чудесные врата дня сквозь древо с опавшими листьями.

При этом слов нас обдало сверхъестественным восторгом: мне показалось, я увидел разверстую в бесконечности жизнь. Я сжал в моих объятиях Еву, словно маленькое тельце, которое станет одной только тенью и исчезнет. Наши души в голубом дуновенье ночи искали друг друга на устах. Я ей тихо промолвил:

— Пусть этот божественный час, о мой друг, бессмертно воплотится!

И мы теперь, как метеоры, трепетали дрожью лихорадки и обоготворения. Великая волна жизни обдала нас, когда на нас струился звездный дождь. То была ночь метеоритов из группы Льва. Созвездия вертелись, как пламенные колеса. Скошенные копны лилий и барвинок сыпались снопами из небесных садов. Судорожно трепетали миры. И с одной древней звезды, казалось, сошла душа и возродилась в нашей животворной любви. Дитя, зачатое в этот божественный час любви, было девочкой и, в память той звезды, получило имя — Стелла.

XXXIII.

Ты, Ева, — прозрачный, светлый ключ. Я склоняюсь над твоим существом. Оно полно сладости, как водоросли, что развевает ветер, словно гриву. Каждое мгновенье из тебя родится красота, а ты не ведаешь ее. Твои душевные движения подобны серебристым пузырькам, что подымаются из глубин вод, и не знает ручей, что все облака зависят от него, и он спадает каплями дождя. Ты — мой дикий шиповник, и при каждом движении твоих рук расцветает цветок сербалины.

Я был Адамом с трепетавшими устами, с жаркой мольбою любви, Адамом, озаренным восторгом от расцвета маленькой женской души! О, моя Ева была чрезвычайным чудом в своей девственной свежести маленького существа рядом со мною, мохнатым буком. Каждый волосок ее состоял из шелковистой, гибкой плоти прежних Ев и был душой ребенка, который жил и дышал, подобно всему существу Евы. Разве все ее чуткие, тонкие, как волокна нервов, волосы не были нитями ткани вечности наподобие покровов колыбели, или древних плащаниц? Бог мой, эти чудные волосы и все существо моей Евы с ее коленями и маленькими персями, с ее чудной, сокровенной любовью покоились в моей ладони, словно я зачерпнул у берега реки горсть воды, чтобы утолить мою жажду, и в этой горсти влаги таилось быте реки. То была сама плоть Евы в ее бесконечном возрождении, подобная луне и месяцам, такая же свежая и подвижная, как ручьи и источники, сладостная и блестящая, как плоды прекрасного сада и цветы расцветшего луга. Аромат вина и фосфора поднимался от нее подобно тому, как пахнет в погребе сок раздавленного винограда. Она была близ меня, словно самая большая часть меня, и несла мне в дар свое тело, готовая всегда принести мне жертву своей любви, а я неустанно звал ее моею жизнью. Она была такой же жизнью, как земля, ручьи и птицы. Поступки ее были непроизвольны и непосредственны, подобно тому, как течет река, дует ветер и вырастает сладкий плод. Она была самою жизнью природы с ее бесшумным потоком растительных соков, с грацией скачущих белок и коз, со всей неведомой и изначальной тайной, в силу которой мерный круговорот мира как бы воплощается в зернышке животворящей пыли, не ведущей великого движенья.

Она была таким же маленьким, первобытным и божественным животным твореньем, как простой, незатейливый росток в саду жизни. Воля, пребывающая в нас, творит ради нас, и все, что задумывается совершить, — не подвигает нас ближе к цели. Когда Ева что-либо задумывала, она тот час же и совершала. Ее мысль выливалась уже осуществленной из глубины ее существа. Она была самою непосредственностью чувства в своей врожденной непроизвольности, сама удивлялась тому, что что-то совершила, словно не думала об этом раньше. Никто не указал ручью его русла и пути. Он свергается с гор. Ему не нужно внимать себе. Он разливается по равнине. И я думал, глядя на ее деятельную и согласную с природой жизнь:

— Все, что ты непроизвольно совершишь — будет актом любви, подобно зачатию и рождению ребенка. Горе тому, кто размышляет, желая совершить прекрасное и правдивое деянье! Он как бы стоит на пороге дома, но от порыва ветра внезапно захлопывается дверь, и вот входит новый человек. Мужественен тот, кто не озирается назад!

Этот благодатный урок преподала мне Ева.

Если бы я высказал это другим или просто стал хвалить милую невинность Евы, на меня все стали бы указывать пальцем, как на безумца. Всегда бывает такой, как я, безумец, выходящий из леса на равнину, наигрывая на дудке наивные песни, а возле колодцев стоят старые женщины, девушки и юноши и глядят на него, усмехаясь. Только птичек, крохотных птиц трогают его песни. Он чарует ягнят, и даже вол перестает, рыча, взрывать копытом землю. Но поселяне не внемлют безумцу-музыканту. Проходит долгое время, он снова минует колодец, и новые люди стоят там ныне, наигрывая те же наивные песни на флейтах, ибо не единое зернышко хлеба, не единый звук уст никогда не пропадают, нужно только уметь подождать. Но настанет день, когда все увидят, что пастушка, плетущая нить кудели, ведя пастись стада на луг, — ближе к красоте, чем все принцессы в мире.

Ева, подобно пастушке, сплетала льняные нити моих дней. Она вела мою радость плясать на солнце. И несла в своих руках новорожденного ягненка. Я всю жизнь мою как бы устремлял в крошечный источник ее существа. То был сам источник быта, свежий и светлый, как в утро мира. То была бесхитростная грация маленькой женщины-ребенка из Эдема. Я видел, как в ней отражался сам бог сквозь деревья, листву и ручей. В мировом порядке женщина есть самый чистый страж инстинктивной и первозданной жизни, а инстинкт настолько выше мышления, насколько небо выше земли. Ева была всегда святой красотой нужной животной твари, которая отдается поцелую и рождает детей. Ее груди и руно являлись как бы символом ее назначения. Каждая ямочка на ее коже есть чаша, в которой зреет мужественная любовь. Ее невинный крик подобен крику лани и грозному вою львицы.

Наши развлечения были незатейливы и просты, как у пастухов. Мы плясали по вечерам на цветущих лужайках. Или я пригубливал свирель, и Ева с Ели танцевали. Он изящно выгибал свои ножки и внимал ритму и ладу звуков. И Ева и он в этот сладостный час поднимали и опускали свои белые ноги, приминая цветы, как при сборе винограда. Ели был наг. Легкая ткань развевалась вокруг Евы, и, подобные двум гроздям, упавшим на землю, спали на травке среди порывов танца Авель и Стелла. Разнеженные музыкой степенно приближались осел с коровой, облизывая братски друг друга по гладкой шерсти языками. Эта лесная радость и шум веселья согласовались с безмолвной природой, с молодым сияньем луны, со сладостной истомой летней ночи.

И ни Ева, ни я не скрывали наших желаний. Она уходила под деревья и там расточала мне свою телесную любовь. Она дарила мне свою сладостную плоть, жгучую мякоть и пламенный сок своего существа.

Тело соединяется с телом в таком же несказанном таинстве общенья, как преломление хлеба жизни, и губы сжимаются неясной судорогой, в которой слышен лепет и биенье всего младенческого человечества мира. И тогда мне казалось, что я постиг глубокий смысл таинства брака. Я расточал жизнь, словно творил сверх человеческой жертвы.

То было божественной агонией страстных и страстных чувств, словно я воистину приносил себя в жертву с всею моей силой и кровью мужчины.

Все безумие вечности, вся бесконечность поколений проносились в один смертный и сладостный миг, разделенный надвое бездной.

И я переставал жить, — я лежал в забытье на мягкой и жаркой груди Евы, медленно воскресая от смерти, подобно тому, как за мигом любви рождается дитя. Любовь! Любовь! Разве любовь не есть переход от смерти к жизни и бесконечное возрождение?

Любовь моя к Еве никогда не ослабевала. Когда кончалось кормленье грудью, Ева воспламенялась любовью и приходила ко мне поведать о своей любви. И любовь наша никогда не оскудевала. Зори и ночи были празднеством нашей нежности и ласки. Я приходил к ней, как юный король, и облекался в пышную мантию ее волос.

Однажды, когда с нами были Авель и Стелла, Ева распустила свое золотое и шелковое руно, и крупный капли дождя рассыпались по земле. Мы были под пологом ее волос, как в шалаше. О, с каким безумием ласкал я знойную ночь ее волос. Они растекались потоком румяной реки. Они переплетали тяжелыми и гибкими кольцами мои руки и шею. Я брал их пряди в руки, перебирал волосок за волоском и глядел, словно сквозь листву деревьев, сквозь их нити на солнце, от которого их ткань переливалась кровью багрянца. И я, прерывисто дыша, внимал крохотным биением ее сердца, созвучным струям соков в глубине ее существа, благоуханью ее плоти, распустившейся подобно плоду, и был, как хмельной, припавший к бочонку с вином.