У королев не бывает ног - Владимир Нефф

Петр не смог подавить вздоха. «Значит, это все-таки правда, — подумал он, — императору на самом деле понравился мой доклад. Боже праведный, если бы отец решил сейчас не рисковать жизнью ради своего безумного Философского камня, какой сказочный порядок воцарился бы во всем!»

Но пан Янек стоял, широко расставив ноги, опустив голову, словно приготовившись бодаться; он сжал губы так, что они вытянулись в прямую линию, и вовсе не выглядел как человек, который счастливым, легким поворотом мысли решил больше не рисковать жизнью.

— Как вы, очевидно, отметили, — продолжал император, — настроение наше вполне миролюбиво, мы питаем к вам расположение, у нас на то есть свои основания, и мы вам весьма за них признательны.

Он помолчал и положил на колени прокопченный тигелек с отливавшим золотым блеском веществом, — до тех пор тигелек стоял на низенькой подставке между левым боком кресла и рамой окна.

— Золото, — сказал он, — имманентно должно быть золотом, как человек — вследствие его рождения от человека — человеком, хотя он и подобен обезьяне, а что до разума — так чуть ли не плетется за телком. Золото есть золото, если оно похоже на золото, имеет вес золота, ведет себя как золото и реагирует как золото. А вот это, — император костяшкой указательного пальца постучал по содержимому тигелька, — настоящее золото, и вы, Петр Кукань, были неправы, утверждая, что дело рук вашего отца — не что иное, как свинец.

— Но это невозможно! — вскричал Петр.

Император усмехнулся.

— Что невозможно, реформатор этикета? Может быть, вы этого не утверждали?

— Утверждал, — ответил Петр, — но я утверждал это в камере, будучи с отцом наедине.

Император покивал головой, притворясь опечаленным.

— Ах, святая простота! Ваша бесхитростность украшает вас, молодой человек, сразу видно, что духом вы чисты и не лукавы. В награду за эту прелестную наивность, которая от души нас позабавила, жалую вам орден, первым кавалером которого будете вы, поскольку я учреждаю этот орден только сию минуту. Этот орден будет именоваться орденом Белой лилии, так что вы вернетесь на волю с таким украшением на груди, какого до вас еще никто не получал. Но что так же, как и вы, наивен и ваш отец, безусловно, великий ученый и исследователь, муж почтенный и знающий свет, это, право, достойно изумления. Вы, наверное, решили, что мы посадили вас под одним замком для того лишь, чтобы дать вам возможность поговорить и проститься? Fi donc[23], господа! В вашей камере есть камин, в котором нет огня, но зато у него — превосходная акустика. Через этот камин мы выведываем тайн больше, чем с помощью дыбы и испанских сапог или как их там называют, через все эти страшные орудия пыток, прибегнуть к коим мы повелеваем лишь в редких случаях и с неудовольствием, о чем нашим подданным доподлинно известно, отчего и именуют нас, как мы наслышаны, не только Ученым и Мудрым, но и Ласковым и Милосердным. Ну так как же, Кукань? Есть у вас возражения?

Пан Янек побагровел, глаза у него выкатились из орбит, он издавал какие-то нечленораздельные звуки, будто делая попытку проглотить собственный язык.

— Этого от Вашего Величества я никак не ожидал, — с натугой произнес он. — Это недостойно императора и главы государства.

Мрачнее тучи, император поднялся, было отчетливо слышно, как в коленях у него хрустнуло, но он тут же разогнал свою хмурость, улыбнулся и снова опустился в кресло.

— Не только Кукань-младший, но и его отец стремится к реформе этикета, — проговорил он и продолжал, иногда отказываясь от употребления по отношению к самому себе формы множественного числа. — Право, никогда еще не случалось, чтобы кто-то из моих подданных осмеливался оценивать мои действия и поступки иначе, нежели с благоговением и восторгом, но я прощаю вам это, Кукань, признавая, что теперь вы — самый богатый и могущественнейший человек во всем мире, как это я собственными ушами слышал из ваших уст. Да, владелец четверти фунта Философского камня действительно самый богатый и могущественнейший человек в мире. И поскольку, разумеется, мы не можем потерпеть подле себя человека, более богатого и могущественного, чем мы сами, вы, Янек Кукань, передадите нам свой Философский камень.

— Никакого Камня у меня нет, — ответил пан Янек.

— А это? — возразил император, щелкнув ногтем по тигелечку с золотом.

— Расплавленные драгоценности, оставшиеся после покойной супруги, — молвил пан Янек.

— Да, в этом вы уверяли ювелира, — проговорил император. — То же самое вы повторили и нам, когда мы впервые слушали вас по делу о Философском камне и мы, признаться, чуть не поверили этой версии и тому, что парфюмер и фармацевт пан Янек Кукань, хоть и порядочный, и дельный, но далеко не столь гениален, чтоб изобрести Философский камень. В течение всей своей жизни мы занимаемся алхимией и сталкиваемся с алхимиками, однако до сих пор они только обманывали нас, высасывали из нас средства да морочили нам головы неисполненными обещаниями, а вот Философский камень изобрести не могли; так отчего бы такое дело в состоянии был совершить какой-то там пан Янек Кукань, ничтожный знахарь, что проживает на Малой Стране у крепостных валов и что-то там варит себе в одиночку и никогда не обратится к нам за помощью и поддержкой? Скорее всего, он и вправду собрал в кучу все золотые вещи, сколько их ни было в его доме, переплавил и помчался продавать на Златницкую улицу, поскольку задумал вызволить из заключения сына. Взвесив, обдумав все это, мы намеревались было отпустить вас, Кукань, с миром, махнув на это дело рукой, но тут нас осенила догадка — послушать, что вы расскажете своему сыну. Так вот, милый Кукань, нам все известно, мы чрезвычайно этому рады и потому относимся к вам с приязнью и расположением и заверяем своим императорским словом, что и вас, и вашего сына ожидает самая блестящая будущность. Но, разумеется, мы должны располагать вашим Философским камнем, мы требуем его от вас, и вы нам его передадите.

— Не передам, — сказал пан Янек.

— Ну отчего же? — проговорил император все еще миролюбиво. — Вы совершенно трезво оценили ситуацию, сказав своему сыну, что для вас Философский камень утрачен, поскольку в том случае, если мы его не получим, живым вы отсюда не выйдете.

Император пытался говорить весело, бодрым, приподнятым тоном, но вдруг останавливался, будто ему от чего-то становилось вдруг больно, морщил свою толстую нижнюю губу, ярко-красную под тонко и ровно закрученным усом, и тогда из гортани его вырывалось нечто вроде короткого стона.

— Пускай не выйду, — проговорил пан Янек. — Но свой Камень я не отдам.