Звездопад - Отиа Шалвович Иоселиани

как она, должно быть, спешила, что вышла из дому, не зашив прореху под мышкой на рукаве.

…На плантацию вышли всем селом. Склонившись над кустами, сборщицы сначала вяло, кое-как срывали по два-три листочка, по припекло солнце, и привычные руки заработали быстрее, стали проворнее тянуться от стебля к стеблю, от листа к листу. К полдню плетеный кузов, до краев наполненный чаем, стоял на моей арбе, и я кратчайшим путем гнал быков на фабрику.

А к вечеру, возвращаясь домой, женщины оживленно разговаривали между собой, горячо рассказывали что-то, без конца поправляли и перебивали друг друга.

— Ну, а потом? Что потом? — спрашивала Эдуки, сдвигая на сторону платок, закрывавший ей уши.

— А потом, милые вы мои, он взял да и приехал к себе домой.

— Так вот и приехал? — подвигается Эдуки поближе к рассказчице.

— Так вот и приехал!

— С ума сойти!

— Это еще что! — вступила в разговор Пистн, высокая, сутулая в плечах женщина. — Я вам лучше скажу.

— Что?

— Что еще?

— Не тяни, рассказывай! — Женщины обступают высокую Писти и снизу вверх, как молельщицы, смотрят на нее широко открытыми глазами.

— Помните сапожника из Корети, который племянницу Иполите тайком увез?

— Какого Иполите? — нетерпеливо перебивает одна.

— Нашего, какого еще. Да знаешь ты, знаешь. Того самого, который повыше горбатого Беко живет.

— Как же, как же…

— Иполите Карцивадзе, — пояснила одна из женщин.

— Ну и что с ним приключилось, с этим Иполите?

— А вот что. Помните, как его племянницу увез коретский сапожник?

Одни помнили эту историю, другие нет, все это не имело никакого отношения к рассказу, но Писти для большей достоверности рассказала все в подробностях: и о похищении, о том, как сапожника взяли на фронт и как он будто бы погиб — родня его получила извещение. В этом месте Писти задержала дыхание и обвела всех таким многозначительным взглядом, что у женщин захватило дух.

— И вот этот самый сапожник, которого давно оплакали, по которому и поминки справили, в один прекрасный день взял да и явился к своей родной матери.

— С ума сойти! — опять воскликнула Эдуки.

— Кто же этому поверит! — развела руками моя мать.

— Не верь, если не хочешь. Только тот человек и сегодня здравствует и живет себе в Корети, словно и не уезжал никуда.

— Ах, Писти, родная ты моя!

— Что ни слово, то золото!

— Твоими устами да мед пить!

— Вот утешила!..

— Но ведь говорят… — нерешительно начала было Натела Одикадзе.

— Вот и ты, значит, слышала, награди тебя бог! — подхватила Писти слова Нателы как подтверждение своего рассказа. — Правда, поговаривают, будто он…

— Ну, что, что еще?

— Говорят, будто он обзавелся в России другой женой.

— Ой, врут, наверно! — не поверила мама.

— Другой женой, говоришь? А вот еще родственник Татуши нашей… Татуша, ты где прячешься? Кем он тебе приходится? Татуша! — оживленно вмешался в разговор весовщик.

— Да здесь я! — выступила вперед плотная приземистая девушка.

— Ну, так как, правда все это или одни разговоры?

— Правда. — Татуша запнулась и покраснела.

— Подтвердилось, значит?

— Да, мать собиралась съездить к ним.

— Чего же она ждет? Радость такая…

— Да в чем дело, скажите наконец толком!

— У него, понимаешь, точно такая же история.

— У кого?

— Кем же он тебе приходится, этот парень? Запутался я совсем.

— Он, он… — Татуша мялась и озиралась, подыскивая слово. — Он неродной сын моего дяди.

— Пасынок, значит! — подсказал кто-то.

— Ага, — подтвердила Татуша. — Пасынок.

— С фронта, что ли, вернулся?

— Вернулся и привез с собой жену, русскую, да такую красавицу!..

— Надо же!

— Ну и ну!..

— Вот ведь как бывает!

— А она — эта русская, оказывается, знала по-грузински и «гамарджоба» и «генацвале», — с довольной улыбкой вставил весовщик. — Родня мужа души в ней не чает.

— Счастливые…

— Что же наши ребята вестей не подают? — с завистью заметила Эдуки. — Или они хуже других.

— Наши ребята… — робко отозвалась Натела. — Может, кто и убит, только Фома-почтальон…

— Да ну тебя! — тут же оборвали ее. — Разве можно так говорить!

Натела умолкла, виновато отошла и спряталась за спиной подруги.

— Ну, теперь по домам, а то стемнеет скоро. — Эдуки спустила платок на уши. — Сейчас же про этого сапожника несчастной Эке расскажу…

— Да, да, Эдуки, — поддержала ее Писти. — Расскажи. Сердце мне подсказывает, что и наш Коция не совсем погиб.

— Что ты, Писти!

— С ума сойти!

— Я сон видела…

— Детьми тебя заклинаю, Писти, что ты видела?

— Будто бы, ты понимаешь… пошли, дорогой расскажу…

Все двинулись к деревне.

У чайной фабрики я сгрузил корзину с листом и погнал быков к деревне. Покачиваясь на арбе, я слышал иногда отдельные слова из рассказа Писти, восклицания Эдуки, недоверчивые вопросы мамы и подтверждения Татуши, Нателы и других.

Народ возвращался в поверженное неделю назад село и нес с собой новую силу и надежду.

Гогона вскарабкалась на арбу и тихо спросила:

— Как ты думаешь, Гогита, мой папа жив?

— Конечно, жив.

— А твой?

— И мой тоже жив.

Гогона долго молчала, потом снова зашептала у самого моего уха:

— Гогита!

— Да, Гогона.

— Как по-твоему, Гоча теперь дома?

— Дома, где же ему быть…

— И Тухия дома?

— И Тухия дома.

— Гогита, давай соберем подарки для наших. А?

— Но мы не знаем, где они?

— Где ж им быть! На фронте.

— Фронт, Гогона, большой.

— Пусть большой, мы побольше пошлем.

— Куда нам побольше, когда и самим…

— Все равно соберем.

— Собирали уже сколько раз.

— То агитаторы и бригадиры, а то мы сами — я, ты, Гоча, Тухия, все ребята.

— Ладно, Гогона, соберем.

Мы входили в село. Женщины шли впереди, шумные, беспокойные; за ними катилась наша арба. И когда народ, поделившись на группки, растекся по тропинкам, разошелся по домам, я понял, что побежденное неделю назад село восстало из пепла и побороло свое отчаяние.

В тот день победили мы. Село снова было в наших руках.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГОГОНА

Побитый на Волге и в предгорьях Кавказа враг отступил, Клементий Цетерадзе повесил на рот замок и стал усердней работать в колхозе.

Время шло. Кровопролитные бои продолжались, и, как ни прятался Фома-почтальон, нередко в каком-нибудь из домов точно бомба взрывалась — приходила похоронная на сына, брата, мужа… И будто снова погибали те, кого уже оплакали год или месяц назад, будто снова огнем и мечом проходил враг по нашему селу; снова рвали на себе седины матери, царапали щеки жены и жалостно ревели сироты; и снова село отбрасывало врага назад и восставало из пепла.

Так прожили мы третье лето.

Из своих старых тетрадей я