Поле битвы (сборник) - Виктор Дьяков

– Да пошли вы все на… мать вашу…!

Едва он неблагозвучно отозвался о матери продавцов арбузов из самой загородки вышел до того невидимый напарник и, возможно, родственник продавца, крепкий коренастый кавказец лет тридцати. Подойдя к ругавшемуся матом высокому, он неожиданным резким ударом в подбородок сбил его с ног.

– Это твою мать все… все русские женщины бляди. А теперь, блядский сын иды отсюда, пока я тибе брюхо не пропорол, – коренастый красноречивым взглядом указал на, лежащей на прилавке нож, используемый для разрезания арбузов на пробу.

Он говорил нарочито громко и внятно, явно показывая, что никого здесь не боится, и чтобы его слышал не только тот к кому он обращался, но и все проходящие мимо, живущие на нижних этажах окрестных многоэтажек – пусть боятся, будут бояться, будут уважать… все эти русские, которых он только что недвусмысленно охарактеризовал. Высокий на редкость проворно, будто только что и не получил нокаутирующий удар вскочил, и уже не матерясь, прихрамывая поспешил прочь, испуганно оглядываясь. Прохожие спешили мимо, будто ничего не видя и не слыша. Поспешил пройти мимо и Федя. А что ему было… Вон пару лет назад так же продавец арбузов, кавказец самого Попова, олимпийского чемпиона, двухметрового тренированного гиганта, гордость нации, вот так же порезал. Потом дело, то ли замяли, то ли кавказец отделался условным, то ли смехотворным сроком. Но факт есть факт, весь Кавказ распирало от гордости, что их рядовой джигит на улицах Москвы может сделать всё, что захочет с вашими лучшими людьми. А что Федя, кто он есть такой, да за него никто и пальцем не шевельнёт, случись что. Поэтому на этот раз он без особых угрызений совести прошёл мимо.

3

Проклиная про себя всё на свете, в первую очередь нынешнюю власть и конечно всех инородцев Федя (даже в мыслях он прежде всего ненавидел евреев, даже в мыслях побаивался «джигитов») обливаясь потом наконец добрался до рынка. Сначала предстояло купить основной пищевой продукт нищих русских, картошку. На неё в основном и предназначались выданные ему сто рублей. Слава Богу, картошку на рынке продавали в основном русские, тогда как всеми прочими растительными продуктами, где бы они не произрастали, торговали почти исключительно кавказцы, или нанятые ими по дешёвке торговки с Украины. После покупки картошки у Феди денег осталось только на лук-перо. Но он оказался неожиданно дорогим, и если покупать его по той цене, по которой дружно его продавали кавказцы, не оставалось денег на хлеб. Побегав по рынку, Федя захотел в туалет, благо он был здесь бесплатным.

Нет, ему действительно везло сегодня на лицезрение межнациональных конфликтов, но почему-то на те, к каким он совсем не был морально готов. Очередной назревал за тем самым туалетом, рядом с контейнером для мусора. И вновь с одной стороны выступал сумрачный мордатый кавказец лет сорока, а с другой… То была почти бабка, явно алкашеского вида с вороватыми глазами. Таких наиболее жадные кавказцы тоже изредка нанимали стоять за прилавком, соблазняясь совсем уж мизерной оплатой, которую те просили. Но видимо в данном случае дешевизна вышла хозяину боком.

– Я тибэ говорыл… я тибэ прэдупрэждал!? Будэшь воровать, убью сука! – негромко, но достаточно звучно гундосил хозяин товара.

– Ах… да что ты, Махмудик! Да ничего я из выручки не брала… наверное, обронила где-то. Ты уж прости!

– Я тибэ сычас простю, – с этими словами «махмудик» наотмашь тыльной стороной кулака с клацающим звуком ударил женщину по лицу.

– Ой, что ты, не надо, не бей! – вроде бы кричала алкашка, но так, чтобы не было слышно за гулом рынка смешивающегося с шумом от потока автотранспорта по пролегающей рядом улице.

– Дэньги давай сука! Гдэ хочишь бэри, но чтобы сегодня до вечера всё отдал!

– Что вы делаете, как вам не стыдно! – от туалета, привлечённая голосами и звуком удара подошла пожилая женщина с металлической сеткой для яиц, примерно тех же лет, что и продавщица, которую били. – Это вы там у себя распоряжайтесь, своих старух бейте, а здесь Москва! – повысила голос пожилая женщина.

Кавказец сумрачно взглянул на заступницу.

– Заткны свой поганый рот старуха и не лез не в свой дэло, а то я тибэ вот в этот ящик головой засуну, – он угрожающе кивнул на контейнер с мусором.

Женщина, видимо, никак не ожидавшая такого откровенного хамства, беспомощно огляделась. Выходящие из туалета и спешащие в туалет мужчины стремились прошмыгнуть мимо, делая вид, что ничего не видят и не слышат. Лишь Федя нерешительно стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Мужчина… молодой человек… вы слышали? Помогите, здесь старую женщину бьют. Надо вызвать милицию, я свидетелем буду… вы… вы ведь тоже видели!?

Хмурое лицо кавказца осветилось зловещей, но спокойной улыбкой. Он вскользь, пренебрежительно окинул взглядом Федю.

– Ты чэго тут стоишь? Иды, дэлай свои дэла, а то я злой сичас, кадык твой вирву…

И Федя поспешил прочь, забыв что собирался по малой нужде, про лук-перо. Он спешил подальше от рынка, по улицам города в котором родился и вырос, в котором вроде бы должен был считать себя хозяином. Почему-то угроза лишиться кадыка, уже второй раз слышимая им за день, но обращённая уже лично к нему, повергла его в панику. Нельзя сказать, что он настолько испугался, что совсем не испытывал никаких угрызений за уже троекратное унижение Москвы, России, русских. Но как-то это всё не вязалось с его основополагающим антисемитским мировоззрением. Он не мог так быстро перестроится, ибо уже давно не ходил на рынок, по магазинам – всем этим занималась жена. Он в основном жил только дома и на работе, и вот выйдя на улицы Москвы, как бы открыл для себя совсем не знакомый город. Вот если бы на месте этих кавказцев были евреи, тогда всё бы было просто и понятно, тогда он бы не испугался. Но эти… он не был готов к борьбе с ними, и чувствовал, что не только он.

Именно осознание, что не он один такой, что таких, что шли мимо, отворачиваясь, когда били того мужика возле загородки с арбузами, или когда лупцевали старую алкашку… Да чего там, сейчас Федя подозревал, что наглых джигитов боятся даже те, кому положено с ними бороться по долгу службы, как и те, кто принадлежит к каким-нибудь «крутым» националистическим организациям: городские власти, менты, скинхеды… Те же футбольные фаны никогда не поедут дебоширить в Махачкалу или во Владикавказ, они для это выбирают обычно русский город, желательно покультурней и «оторвутся» там. Даже бандиты русские их откровенно боятся, отдали им все рынки, большинство районов Москвы, предпочитают за границей «крутизну» изображать, перед тихим западным обывателем, а дома против кавказской крутости кишка у них явно тонка.

«А мне, куда уж мне, кто я такой… на нож нарываться? Нет уж, ищите других дураков».

Проходя мимо станции метро, Федя увидел примелькавшегося продавца газет патриотического содержания, у которого он их обычно и брал.

– Русские люди, объединяйтесь против жидо-масонов в единый фронт. Нет жидам-олигархам, нет жидам-министрам, нет…

– Слушай, а ты против Кавказа рискнёшь что-нибудь прокричать? Ну, например, смерть кавказским оккупантам, или, не дадим испоганить Россию южным зверям? – с усмешкой обратился к нему Федя, перебив на середине очередного призыва.

Продавец подозрительно скосил на Федю глаза и тихо процедил сквозь зубы:

– Ты, браток, не понимаешь всей тонкости политического момента. Главная опасность это жиды, а до чёрных потом очередь дойдёт, не нужно распылять силы.

– А мне сдаётся, что ты и твои руководители «чёрных» элементарно ссыте. Перо в бок боитесь получить, или что джигиты всю вашу редакцию разгромят. Против жидов кричать оно, конечно, куда безопаснее…

Отойдя от метро, Федя окончательно успокоился, «расшифровав» нутро всех этих «патриотов», которых он по неопытности совсем недавно готов был почитать едва ли не новыми мессиями русского народа. И себя он уже ощущал не как мелкую сошку, которую каждый норовит пнуть и обидеть, а равным членом огромной толпы, которая одинаково ненавидит и кавказцев и евреев, но ненависть к первым ограничивает страх перед ними, а ко вторым не ограничена ничем. Впрочем, это «открытие» так и не принесло Феде долгожданного морального равновесия. Он нуждался в «патриотической разрядке». Ох, с каким бы удовольствием он разрядился на каком-нибудь еврее. Но еврей не подвернулся и разрядиться пришлось…

Недалеко от его дома, на узкой парковой дорожке он столкнулся с женщиной монголоидной внешности. Она была явно не москвичка с большой дорожной сумкой на тележке. По всему, она плохо ориентировалась, смотрела по сторонам, не видя идущего навстречу мужчину, а Федя решил впервые за весь день проявить «твёрдость», не уступить инородке. Они едва не столкнулись.

– Что чурка узкоглазая рот раззявила? Смотри, куда копыта ставишь, и сопли утри, в Москву приехала, не куда-нибудь!