Перстенёк с бирюзой - Лариса Шубникова

– Ладно, пусть так, – опомнился. – А ежели не дед будет хитрить, а иной кто, позловреднее? Тоже согреешь? Обманщиков и воров вокруг вдосталь.

– А что с меня взять, Вадим Алексеич? – ложку положила на стол, отодвинула от себя. – Кусок не лакомый.

Глядела так, что у Норова сердце прыгало... Хотел уж сказать кудрявой, что лучше нее не сыскать, что красивее не найти, но слова в горле застряли. Выждав, промолвил:

– Людей плохо знаешь. По малолетству видела мало, вот и не сторожишься, – и ведь не хотел упрекать иль поучать, боялся за добрую.

Настасья не ответила и голову опустила низехонько. А Вадим понял как-то что обидел боярышню и затревожился:

– Настёна, я не в упрёк, – голос-то дрогнул. – Обманут ведь.

Боярышня обернулась, да и уставилась на Норова: глазищи блестят, губа закушена. Вот тут Вадим и разумел, что начала кудрявая вить из него веревки, что сам он готов узлом завернуться, лишь бы не печалилась.

– Настя, прекрати сей миг, – выговаривал, собрался уж бровь гневно изогнуть, да не смог.

– Твоя правда, Вадим Алексеич, – слез не уронила. – В жизни не видала ничего, кроме боярских хором. Благодарствуй за науку, буду стеречься.

– Обиду затаила? – хмурился. – За тебя тревожусь, потому и выговариваю.

– Что ты! – глазенки распахнула на всю ширь. – Какая обида, Вадим Алексеич! Себя корю за глупость, – вздохнула тяжко, поднялась с лавки и утварь принялась собирать.

А Вадиму хоть вой! Сам ведь опечалил кудрявую!

– Да оставь ты это все! – вскочил и к Насте двинулся, выхватил из рук мису, на стол кинул. – Послушай меня, не о том ты подумала, – себя не сдержал и ухватил Настю за плечи.

Лучше бы не трогал, не тянул рук к боярышне: теплая она, ладная, душистая. Глядел на девушку, чуял, что пожар внутри занимается, да такой, какой и затушить-то не получится.

– Настя, с чего взяла, что глупая? Говорить с тобой отрадно. Я ведь не очень-то и болтлив, а с тобой трещу, что та сорока. Все в новинку, все любопытно в тебе. Да и не об этом я… – вздохнул поглубже и высказал, как в омут прыгнул: – Доверяй, кому захочешь, а я стану тебя защищать, всегда рядом буду, но и ты со мной быть должна, за спиной моей стоять. С тобой задышал легко, жизни обрадовался. Настя, слышишь ли? Разумеешь?

Себя не помня, потянулся к Насте, просунул руку под косу и за шею обнял. Склонился целовать румяные губы, да замер.

Боярышня глаза распахнула бирюзовые, глядела не моргая. В том взоре усмотрел Норов испуг, да увидал то, об чем и не задумывался доселе – нелюбовь. Вадим с дыхания сбился: холодным потом обдало, да обидой укутало.

– Не по нраву я тебе? – только и спросил.

Она смолчала, только лишь глядела неотрывно, на тонкой ее шее тревожная билась жилка. Все ж не сдержалась боярышня, уронила слезу горькую.

– Прости Христа ради, – шептала, голос дрожал. – От тебя только добро и видала, ни единого раза ты меня, сироту, не обидел. В дом свой пустил, обогрел и не дал пропасть. Все, что хочешь проси, только….

Норов глаза на миг прикрыл, старался боль унять, да такую, о которой и не ведал: сердце сжалось, жилы скрутило, а ведь не враг посек, всего лишь девица бросила слов неласковых. С того и обозлился:

– Настя, я ведь у тётки Ульяны тебя сватать буду. И тогда откажешь? – хмурился, держал боярышню крепенько.

– Как пожелаешь, – еще одну слезину уронила: потекла прозрачная, блескучая по гладкой щеке. – Слово мое ты услыхал, а остальное божий промысел. Заставить можете, кто я против тебя и тётеньки, – замолкла на малый миг, а потом и добила Норова: – Вадим Алексеич, Христом богом прошу, не неволь. Рассердила я тебя, так гони. Сим днем уйду, чтоб не печалить.

Норова едва на части не разорвало от злости и обиды, но себя унял, сдержался:

– Не отпущу, – сжал зубы крепче некуда. – Срок тебе дам до шапки лета* чтоб привыкла ко мне, а потом сватать пойду. Настя, о большем не проси, не соглашусь. Знаю, что жених я незавидный, но для тебя горы сверну, все под ноги кину, только слово молви.

– Вадим Алексеич, не говори такого! – Настя затрепыхалась в крепких боярских руках. – Всем ты хорош! За тебя любая пойдет!

– Вон как, любая говоришь? – злобу душил, упирался. – Другой мне не надобно. Что смотришь? Не бойся, не обижу, – глядел на Настю и чуял, что полюбил еще крепче.

Знал Норов, что надо отпустить ее, руки убрать, а не сдюжил. Потянул боярышню к себе и приложился к белому челу губами:

– Ступай, – выпустил из рук чудо кудрявое. – Ступай, не доводи до греха, – и отвернулся.

Миг спустя услыхал тихий голос боярышни:

– Вадим Алексеич, а если не привыкну к тебе?

Норову только и осталось вздохнуть тяжко и обернуться к кудрявой; та застыл в дверях гридни – поникшая и несчастная.

– Если да кабы… – ворчал. – Настя, ты вон пса лютого приветила, а я что ж? Зверь позлее?

– А если сам раздумаешь меня сватать? – говорила торопливо, во взоре горяую надежду прятала. – Боярин, ты погляди, растяпа я. Какая ж из меня хозяйка Порубежному? И курносая, ты сам сказал. И кудри у меня бесноватые, сами по себе живут, – подумала немного и снова принялась словами сыпать: – Плакса я, унылая. Болтаю много. Вадим Алексеич, миленький, я жизнь твою порушу! Ведь бестолковая совсем!

Норов хоть и в злобе был, и отчаянья хлебнул, а все ж не сдержался и усмехнулся:

– Как порушить то, чего и не было? А что до кудрей и курносости, так оно в тебе и нравится. Рядом со мной тебе плакать не придется, а болтать вздумаешь, зови, послушаю. Настасья, ты отговаривать меня принялась? – голову к плечу склонил и прищурился. – Напрасно времени не трать.

Боярышня и вовсе опечалилась, опустила голову низехонько:

– Что ж, твоя воля, – поклонилась поясно. – Благодарствуй за добрые слова и посул обождать.

Боярышня ступила в сени, да девку кликнула, какая уж проснулась и топталась поодаль. Велела