Горение (полностью) - Юлиан Семенов

- Вы же опрашивали моих сокамерников? Должны знать. Я числа не помню... Мне тогда не до хронологии было...

- Понимаю, понимаю, - легко согласился Бурцев, - я вас понимаю...

- Не понимаете, - возразил Савинков. - Не понимаете, Владимир Львович. Вас сажали по обвинению в х р а н е н и и литературы, и это грозило ссылкой. Под виселицей вы не стояли. А мы, - он кивнул на Петрова, - испытали, что это такое, на собственной шкуре... Поэтому С а ш а так нервен... Я понимаю его, и я на его стороне... Однако, - он чуть обернулся к Петрову, - Владимир Львович и меня подверг допросу по поводу побега из севастопольской тюрьмы, из камеры смертников... Я не обижался на него. Я же сюжетчик, я представил себе, что кому-то был угоден мой побег и честные люди рисковали жизнью, спасая меня, но делалось все это в интересах охранки... Помните Соломона Рысса? С ним было именно так, полиция даже в каторгу стражников закатала, хотя сама готовила Рыссу побег, - прикрытие прежде всего...

Почувствовав расслабляющее успокоение в словах Савинкова, увидев в его глазах мягкое сострадание, Петров ответил:

- По-моему, я начал играть манию величия в середине месяца, что-то числа десятого.

Бурцев удовлетворенно кивнул:

- Верно. Сходится. Но почему истязать вас начали только с двадцать первого?

- Тюремщиков спросите, - Петров зло усмехнулся. - Они вам ответят.

- Спросил. Точнее - спросили, поскольку мне в Россию въезд заказан. Так вот, господа тюремщики утверждают, что в карцерах саратовской тюрьмы с десятого по двадцатое никого не было.

- И вы верите им, но не верите мне? - спросил Петров, бледнея еще больше. - Вы верите сатрапам, палачам и не верите революционеру?

- В возражении Саши есть резон, товарищ Бурцев, - заметил Савинков. Когда охота за провокаторами становится самоцелью, это начинает отдавать рекламой.

- Хорошо, я поставлю вопрос иначе, - по-прежнему легко согласился Бурцев. - Причем любому моему слову вы Александр Иванович, вправе противуположить свое - самое обидное и резкое, поскольку я прекрасно понимаю, сколь тягостна и даже унизительна настоящая процедура. Но, лишь пройдя ее, мы сможем смотреть друг на друга с доверием. Как настоящие т о в а р и щ и, а не господа, примерившие на себя это святое - для каждого революционера - понятие... Я поставлю вопрос так: вы сразу начали и г р у в сумасшествие?

- То есть? - не сразу понял Петров, но скрытый подвох почувствовал сразу; он вообще сейчас в каждом слове Бурцева видел капкан, был в холодном, тряском напряжении, ощущая, как ладони делались мокрыми, по ребрам струились быстрые капельки пота; он невольно тянулся к Савинкову, забыв былую к нему ненависть.

- Меня интересует, - уточнил Бурцев, - когда вы приняли решение играть сумасшествие? Сразу после ареста?

- Да.

- По каким книгам готовились?

- Я?

- Не я же, - усмехнулся Бурцев и победоносно, с видимым злорадством откинулся на спинку легкого, ажурного стульчика.

- Когда я преподавал в школе, в церковноприходской школе, - уточнил Петров, - все свое жалованье я тратил на цветные пастельки для детишек покупал в Казани, в лавке Пирятинского, и на книги. Среди тех потрепанных томов, что я приобретал у букинистов, мне попался Ламброзо, "Гениальность и помешательство"... Его-то я и вспомнил после первых двух допросов, когда понял, что Семигановский - вы правильно назвали начальника саратовской охранки - все знает о нашей группе, полный провал, никто не уцелел, рассажали по камерам всех до одного во главе с Осипом...

- Минором? - уточнил Бурцев.

- Именно.

- Какую вы играли манию?

- Я требовал, чтобы ко мне пустили жену, Марию Стюарт.

- Погодите, а разве у Ламброзо есть подобный аналог? - теперь Бурцев посмотрел на Савинкова, словно бы ища у него поддержки.

Тот пожал острыми плечами:

- Владимир Львович, мне сумасшествие играть не надо, я от природы несколько умалишенный, это от папы-прокурора, он был кровожаден, ненавидел революцию и очень ее боялся... Но отчего же вы лишаете Сашу права на фантазию? Первооснова была? Была. Ламброзо. А дальше - бог в помощь.

Бурцев перевел медленный, колючий взгляд на Петрова:

- Вы потребовали себе Марию Стюарт в камере? Или уже в карцере?

- В карцере.

- А за что вас туда водворили?

- За просьбу дать те книги, которые просил.

- Что же вы просили?

- Тэна. "Историю революционных движений", - ответил Петров и понял, что гибнет: эта книга была запрещена тюремной цензурой.

- Вы же не первый раз в тюрьме, - Бурцев покачал головой, - неужели не знали, что Ипполита Тэна вам не дадут ни в коем случае? Или хотели попасть в карцер?

- Может быть, там было удобнее начать и г р у? - помог Савинков.

- Конечно, - ответил Петров с облегчением. - В карцере, где нет света и койки, такое значительно более правдоподобно.

- Я так и думал, - кивнул Савинков. - Я бы на месте Саши поступил точно таким же образом.

- Хорошо, а когда вы потребовали Марию Стюарт? - гнул свое Бурцев. - Сразу же? Или по прошествии времени?

- Конечно, не сразу. Сначала я на карачках ползал, песенки пел, а уж потом стал плакать и звать Машу.

- Как реагировала стража?

- Обычно. Смеялась надо мной.. Мыском сапога пнут, скажут, мол, вставай, и все...

- Врача не приводили?

- Нет.

- Вы десять дней ползали на карачках, пели и звали Машу Стюарт, но врача к вам не приводили?

- Нет.

- При всей темноте стражников, при всей их жестокости они обязаны были докладывать начальству о поведении человека, заключенного в карцер... А в тюремной книге нет никаких записей... Первая появилась лишь двадцать третьего, Александр Иванович...

- Знаете что, - Петров прикрыл глаза, чтобы не сорваться, - можете обвинять меня в провокации, черт с вами. Печатайте в ваших журналах. Только добавьте: "Я обвиняю "хромого" на основании материалов, полученных мною от саратовских тюремщиков. Других улик у меня нет". Валяйте.

- Владимир Львович, - вступился Савинков, - я не вижу никаких оснований обвинять С а ш у в провокаторстве на основании ваших сведений... Они совершенно недоказательны. Это тень на ясный день. К тому же ни один из н а ш и х не был провален, а смысл и цель провокации состоит в том, чтобы сажать и убивать революционеров...

Бурцев прикрыл рот ладошкой, кашлянул:

- Что ж, отложим это дело. Но смотрите, Борис Викторович, как бы партия не пригрела у себя на груди второго Азефа. Данные, которыми я располагаю, пришли от революционеров, от чистейших людей...

- От кого? - спросил Савинков резко. - Псевдоним?

Бурцев поднялся, молча кивнул и, повернувшись, словно солдат на плацу, пошел на бульвар, - пальтишко старенькое, локти протертые, косолапит, и каблуки стоптаны, словно клошар какой, право.

Савинков проводил его взглядом, поднял палец над головою, заказал еще два "пастисса" и спросил:

- Не откажетесь от стакашки, Саша?

Петров нервно, но с огромным облегчением рассмеялся:

- Страшно...

- Сейчас-то чего бояться? Сейчас - нечего... Знаете, кстати, отчего я был так груб при вас с Зоей, в которую вы были влюблены?

- Кто старое помянет, тому глаз вон, Бо... Павел Иванович!

- Нет, я все же вам скажу... Она ко мне домой пришла... Ночью... После того как вы ее домой проводили, на третий этаж доковыляли, чтоб кто, спаси бог, не обидел любимую... А она - ко мне в кровать. А я предателей не терплю, Саша, - в любви ли, в терроре - все одно... Поэтому я и был с ней так резок при вас. Думал - поймете, сделаете выводы... А вы оскорбились, зло на меня затаили... Ладно, теперь о деле... Партия благодарит вас за то, что вы внесли предложение продолжить работу в терроре. Это для нас особенно ценно теперь, когда от революции отшатнулось большинство из тех, кто ранее составлял ее слепую, фанатичную силу... Но, как понимаете, после Азефа мы вынуждены проверять каждого, кто вносит такое предложение...

- Поэтому здесь и появился Бурцев? - понимающе спросил Петров, испытывая какое-то радостное чувство близости к тому, кого он недавно еще считал своим заклятым врагом.

Савинков покачал головой:

- Лишь отчасти.

- То есть?

- У него своя информация, у нас - своя. - Савинков полез в карман пиджака за конвертом, медленно достал оттуда фотографический оттиск и протянул Петрову: - Поглядите,. Саша. Это здесь легко делается - надо только знать, где интересующий нас человек живет и кто из почтальонов обслуживает его участок. Почтальоны бедные люди, они легко дадут ознакомиться с письмом, тем более отправленным не во Францию, а в Россию, мифическому присяжному поверенному Рохлякову. Поглядите, милый, поглядите.

Петров уже видел: это была копия его письма Герасимову.

Савинков между тем неторопливо продолжал:

- Мы знаем, кто получает корреспонденцию по этому адресу, Саша. У нас ведь всюду есть свои люди. Теперь все зависит от вас: либо я передаю это письмецо вместе с вашим же обращением в ЦК о терроре Владимиру Львовичу - для идентификации почерка и распубликования в мировой печати сообщения о вас, втором Азефе, либо вы рассказываете мне правду.