'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

по отношению к Виктуар, которая ничего не добилась от профессора Леблана. Раньше они находили утешение в своей солидарности, но теперь видели друг в друге лишь напоминание о собственном несчастье.

А хуже всего, с точки зрения Робина, были внезапные и загадочные изменения в отношениях Летти и Рами. Их разговоры были такими же пылкими, как и прежде, – Рами не переставал шутить, а Летти все так же вспыхивала в ответ. Но теперь реплики Летти приобрели странную обидчивую тональность. Летти срывалась в ответ на малейшие, зачастую неощутимые уколы. Рами же стал еще более язвительным и ехидным. Робин не знал, что с этим делать, и не имел ни малейшего понятия, в чем дело, но у него щемило в груди, когда он наблюдал за их перепалками.

– Летти просто в своем репертуаре, – сказал Рами, когда Робин все-таки стал его расспрашивать. – Она хочет быть в центре внимания и думает, что истерика – верный способ этого добиться.

– Ты чем-то ее расстроил? – настаивал Робин.

– Еще сильнее, чем обычно? Вряд ли, – скучающим тоном произнес Рами. – Нужно только преуспеть с переводом, и все будет хорошо, Птах, обещаю.

Но все явно было не хорошо. На самом деле все было очень странно. Рами и Летти, казалось, не выносили друг друга, и в то же время их тянуло друг к другу; они не могли нормально разговаривать, не входя в раж, так что становились главными протагонистами. Если Рами хотел кофе, Летти хотела чаю; если Рами считал картину на стене красивой, то Летти вдруг находила двенадцать причин, почему это пример отвратительной приверженности Королевской академии художественным условностям.

Робин это не выносил. Однажды ночью ему приснилось, как он яростно толкает Летти в Черуэлл. Проснувшись, он попытался найти хоть намек на чувство вины, но не обнаружил его; образ мокрой и бултыхающейся Летти приносил такое же злобное удовлетворение и при свете дня.

На третьем курсе их хотя бы немного развлекла практика: на протяжении всего триместра они помогали преподавателю в работе с серебром.

– Теория происходит от греческого «теориа», означающего зрелище или представление, от этого корня происходит и слово «театр», – объяснил профессор Плейфер, прежде чем отправить их к наставникам. – Но недостаточно просто наблюдать за работой. Вы должны сделать что-то собственными руками. Должны понять, как поет металл.

На деле это означало много неоплачиваемой тупой работы. К разочарованию Робина, подмастерья проводили очень мало времени на восьмом этаже, где проходили все захватывающие исследования. Вместо этого три раза в неделю он сопровождал профессора Чакраварти в поездках по Оксфорду, помогая устанавливать и обслуживать серебряные пластины. Он узнал, как полировать серебро до блеска (окисление и тусклость сильно ослабляли эффект словесных пар), как выбирать гравировальные перья нужного размера, чтобы кропотливо восстановить первоначальную четкость надписи, и как ловко вставлять и вынимать пластины из специальных креплений.

Жаль, что Гриффин ушел в подполье, думал Робин, ведь ученичество предоставляло почти неограниченный доступ к инструментам и серебру в башне. Теперь ему уже не пришлось бы впускать полуночных воров. Находясь среди ящиков с гравировальным оборудованием и рассеянных профессоров, которые ничего не заметили бы, он мог взять из башни все, что заблагорассудится.

– И часто приходится этим заниматься? – спросил он профессора Чакраварти.

– О, бесконечно, – ответил тот. – Видите ли, именно так мы и зарабатываем. Пластины приносят неплохую прибыль, но настоящие деньги мы получаем за их поддержание в надлежащем виде. Хотя мы с Ричардом работаем больше других, поскольку у нас мало китаистов.

В тот день они выезжали в поместье в Вулверкоте, где перестали работать серебряные пластины в саду позади дома, несмотря на годовую гарантию. Робин с профессором Чакраварти с трудом вошли через парадные ворота: экономка засомневалась, что они ученые из Вавилона, и заподозрила в них грабителей, но после предъявления различных доказательств, включая благословения на латыни, их наконец пригласили войти.

– Такое случается пару раз в месяц, – сказал Робину профессор Чакраварти, хотя и выглядел раздосадованным. – Вы привыкнете. Ричарду гораздо проще[954].

Экономка провела их по территории поместья в очень пышный, красивый сад с журчащим серпантином ручья и несколькими большими камнями, разложенными в произвольном порядке. Как им сообщили, сад был выполнен в китайском стиле, который стал очень популярным, после того как Уильям Чемберс впервые представил в садах Кью ландшафт в восточном стиле. Робин не припоминал, чтобы когда-либо видел нечто подобное в Кантоне, но одобрительно кивал, пока не ушла экономка.

– Что ж, проблема очевидна, – сказал профессор Чакраварти, отодвигая ветви от угла изгороди, где были установлены пластины. – Они возили туда-сюда тележку, она царапала пластину и наполовину стерла гравировку. Это произошло по их вине и гарантийному ремонту не подлежит.

Он позволил Робину извлечь пластину и повернул ее, чтобы показать надпись. С одной стороны значилось: «сад», а с другой – иероглиф 齋, который мог означать ландшафтный сад, но в более общем смысле – место для уединения, отрешения от мира для ритуального очищения, раздачи милостыни и даосского покаяния.

– Идея состоит в том, чтобы сделать сад красивее и тише, чем позволяет городская суета Оксфорда. Пластина отпугивает всякий сброд. Эффект довольно незначительный, если быть честным; мы мало его проверяли, но на что только богачи ни готовы выбросить деньги, – объяснил профессор Чакраварти, полируя пластину. – Хм. Посмотрим, поможет ли это.

Он разрешил Робину установить пластину обратно, а потом наклонился, чтобы проверить его работу. Результат его удовлетворил, профессор Чакраварти выпрямился и вытер руки о штанины.

– Хотите активировать пластину?

– Я… Что, произнести слова?

Робин много раз видел, как это делал профессор, но даже не представлял, что это так просто. А потом вспомнил, как с первого же раза активировал пластину «Невидимый».

– Ну, для этого необходимо определенное состояние ума. Вы должны произнести слова, но, что важнее, мысленно представить оба значения одновременно. Вы как бы существуете сразу в двух языковых мирах и воображаете, как пересекаете границу между ними. Вы уловили суть?

– Я… Думаю, да, сэр. – Робин нахмурился и посмотрел на пластину. – И больше ничего не нужно?

– О нет, не совсем. На четвертом курсе вы научитесь нескольким полезным умственным упражнениям и пройдете несколько семинаров по теории, но, в сущности, все дело в ощущениях, – произнес профессор Чакраварти со скучающим видом; у Робина сложилось впечатление, что его просто очень раздражает это место и он хочет поскорее уйти. – Приступайте.

– Что ж… Хорошо. – Робин положил ладонь на пластину. – Чжай. Сад.

Он ощутил под пальцами легкую вибрацию. Сад стал казаться более тихим и умиротворенным, хотя, возможно, это лишь разыгралось воображение.

– Получилось?

– Будем надеяться. –