Нет мне ответа...Эпистолярный дневник 1952-2001 - Виктор Астафьев

В ноябре я уйду в больницу на реабилитацию, говорят, там творят чудеса, поживём — увидим, а пока надвигается зима и дай Бог сё перемочь. Твой Виктор Петрович

29 ноября, в 5 часов утра Виктор Петрович умер в своей красноярской квартире.

Через несколько месяцев после похорон Виктора Петровича Мария Семёновна попросила меня приехать в Красноярск, чтобы помочь с архивом. Несколько дней кряду мы разбирали и перекладывали многочисленные семейные фотоальбомы, папки с оригиналами рукописей, читательскими письмами, теперь, за жизненной чертой писателя, требующие другого порядка и расположения на полках семейного архива. Тогда-то Мария Семёновна и показала мне эти листочки, написанные Виктором Петровичем в разные годы ещё задолго до своего ухода. Это были его завещания и распоряжения близким и друзьям на случай смерти, может, и внезапной, ведь тяжкие недуги сопровождали его многие годы нелёгкой жизни.

Работая над составлением этой книги, я поначалу хотел поставить их в хронологическую цепочку эпистолярного повествования, но думаю, что поступаю правильно, выводя эти тексты за пределы времени земной жизни Виктора Петровича, потому как любое завещание открывается после ухода написавшего его.

Все эти тексты даются по времени их написания.

Г. Сапронов

1987 г.

Дорогая Марья Семёновна!

Андрей! Ирина! (нет уже Иры!*) Поля! Таня! Витя! Женечка! Ольга! Арсений! Анатолий!

В грустный для меня день пишу я это письмо — умер наш однополчанин Равиль Аббасович Абдрашитов, в Темиртау, а я заказал себе, как падёт первый боец «из наших», так значит это сигнал к тому, чтобы оставить (успеть оставить) всем вам моё, высоко говоря, духовное завещание.

Но перед этим я напомню вам ещё раз имена своих однополчан, чтобы вы помнили их, если меня не станет раньше их, и поминали добрым словом, а при случае и цветы положили на их могилы

Раньше всех я познакомился, точнее, судьба меня свела с Петром Герасимовичем Николаенко. Мы прошли с ним 21-й пехотный полк, 22-й Новосибирский автополк, 92-ю артиллерийскую бригаду.

Гергель Иван Николаевич живёт в Орске. мне довелось его раненого вынести с поля боя в буквальном, а не в «книжном» смысле этого слова, и потому он первым, ещё в 1946 году, нашёл меня. Сошлись мы с ним весной 1943 года под Калугой, в 92-й артбригаде, ранен он был в Польше, возле речки Вискош.

(*)Эта приписка сделана Виктором Петровичем позже.

Шаповалов Георгий Фёдорович (Жора живёт в г. Жданове) был моим напарником-телефонистом после того, как осенью сорок третьего года я перешёл в связь, и стал моим самым близким другом (плакал, когда меня последний раз ранили) и до сих пор относится ко мне с нежностью, как брат. Познакомились мы с ним тоже в 92-й бригаде.

Вячеслав Фёдорович Шадринов живёт тоже в Темиртау. Этот упал к нам с неба. Над Днепром, и на Букринском плацдарме, и за Днепром немцы расстреляли наш десант, целую бригаду, что-то около 800 человек, тщательно подготовленную и бездарно, как и вес наши воздушно-десантные операции, погубленную. Был сильный ветер. Доблестные наши лётчики, испугавшись плотного зенитного огня (тайная операция, проводимая ночью, была до мелочей известна немцам), начали парашютистов выбрасывать (в буквальном, опять же, а не в «книжном» смысле этого слова) с большой высоты. Парашютистов поразнесло ветром, и немцы кого расстреляли в воздухе, кого переловили или перебили на земле, лишь отдельные, мелкие группы сумели спрятаться в тылу у немцев и затем перехолили наш передний край. Так, однажды со своим товарищем (имя — Январ, фамилию не помню) перешёл к нам Слава, и стоявший на посту у наблюдательного пункта Петька Николаенко чуть их в темноте не перестрелял. Слава и выволок меня с поля боя в Польше.

Последним, уже после моих заметок в «Правде», нашёлся командир нашего 3-го дивизиона — Митрофан Иванович Воробьёв. Живет в Новохопёрске Воронежской области с женой своей Капитолиной Ивановной, которая была с ним вместе на фронте. Он был ранен в 1944 году под Каменец-Подольском и помнит, что я помогал ему раненому, а я вот этого не помню. Но зато хорошо помню, что на моём боевом пути это был самый путний командир, который никогда не лаялся, не объедал нас. не похабничал, в беде не бросал (и мы его в беде не бросили), словом, такой командир, каких тучи бродит по нашим книгам и по экрану, а вот в жизни моей встретился всего один.

Все мои однополчане, то есть близкие мне по фронту люди, и после войны остались людьми достойными: честно зарабатывали свой хлеб, трудно приобретали знания, не изолгались, не заворовались, дорожили товариществом нашим. И хотя мы редко встречались в суете нашей жизни и из-за материальных затруднений, остались друг дня друга братьями, верными памяти нашей и, кажется (да не кажется, а точно), никто не разрушил своей семьи, не осиротил своих детей, не обездолил женщину, богом ему данную.

Я это к чему всё пишу-то? А к тому, что не во всём и не везде, но мы прожили жизнь трудно, однако достойно, преодолевая в себе раба, недуги и несчастья нашего времени, тупых вождей и «сверхчеловеков». которые унизили себя, свою Родину, породили детей, себе подобных, но унизить нас до основания, сделать нас себе подобными им до конца не удалось, хотя кое в чём они и система, ими порождённая, преуспели. В дерьме сидючи, ржавой проволокой опутанным, дряхлыми конструкциями, на которых болтается сорванная со всех гвоздей вывеска «коммунизм» и «счастливое будущее», окружённым. от восхода и до захода солнца слушающим враньё, трудно не завонять, не изаржаветь, не изовраться, с кругу не съехать.

«И всё же, всё же»... кое-как, кое-кто и кое-где сохранил душу живую, остался самим собой, хотя бы частично. Вот этой нашей лучшей части и будьте достойны! Не ждите добра от других — делайте его сами, и оно воздастся, а главное, будьте честными перед собой и временем, насколько хватит вас и вашего мужества.

А жизнь вам предстоит трудная. И, наверное, дряннее нашей. Главное, чтобы не было войны, остальное, может, и преодолеете. Но и в самые тяжкие дни держитесь стойко, не кусочничайте, не подхалимствуйте и опять прошу, очень — не пейте! Заклинаю, умоляю! — хватит и того, что Анатолий пропил себя, семью и много горя принёс людям этим своим горьким пороком, особенно людям близким, и в первую голову тёте Мане, мне, Ольге и Арсению. Пусть пример его и моего отца, вашего деда и прадеда, лежащего на чужбине, послужит вам всем суровым предостережением.

Насколько возможно, Андрею надо усмирить свою суровость и быть ближе к детям, да не в качестве фельдфебеля — дом не казарма. Ведь после меня, ты, Андрей, останешься для всех за старшего мужчину, а если что-то в жизни случится, никому и никогда не отдавать детей в детдома — я там отбыл за всех, натерпелся тоже за всех, и достаточно.