Честь самурая - Эйдзи Ёсикава

В любом случае следовало считаться с тем, что ему исполнилось сорок семь лет, а мужчина в этом возрасте испытывает особенную жажду жизни. Поэтому, наряду с огромным количеством внешних дел, вроде противостояния на холме Комаки, он занимался и внутренними — причем такими сокровенными, как обустройство собственной спальни и забота о ее обитательницах. Так он и жил изо дня в день, будучи не в силах ничем насытиться, жил полноценной жизнью мужчины в расцвете сил — да так, что посторонний наблюдатель поневоле удивлялся, каким образом Хидэёси удается отделить главное от второстепенного, величественный жест — от интимного, подчеркнуто прилюдные действия — от тех, которые надлежало совершать под покровом тайны.

— Смотреть на пляску забавно, но когда я сам выхожу на подмостки, мне вовсе не весело. Если честно, это трудное дело.

Хидэёси направился к матери и жене. Только что он под шумное одобрение присутствующих сошел со сцены и, казалось, был опьянен вдохновением и восторгом танца.

— Нэнэ, — сказал он, — давай проведем нынешний вечер у тебя в комнате. Не приготовишь ли ты угощение?

По окончании представления зажгли яркие лампы и гости принялись расходиться.

Хидэёси появился в покоях Нэнэ. Его сопровождало множество актеров и музыкантов. Мать удалилась к себе, так что супруги остались вдвоем.

Нэнэ всегда хорошо относилась к гостям и их слугам, да и к собственным слугам тоже. После нынешнего веселого представления она была особенно любезна с ними, благодарила всех, потчевала сакэ, пропускала мимо ушей некоторые — порой весьма дерзкие — шутки.

Поскольку Нэнэ полностью посвятила себя гостям, Хидэёси, предоставленный самому себе, сидел в полном одиночестве и наконец немного заскучал.

— Нэнэ, пожалуй, я бы тоже выпил чашечку, — сказал он.

— Ты уверен, что это пойдет тебе на пользу?

— Ты полагаешь, будто я капли в рот не возьму? Для чего же тогда, по-твоему, я пришел к тебе в покои?

— Но твоя матушка сказала: «Послезавтра этот парень вновь отправляется на холм Комаки». Она наказала прижечь тебе моксой голени и бедра перед выступлением в поход.

— Что? Она велела сделать прижигание моксой?

— Она считает, что в начале осени бывает довольно жарко. Если ты в разгар сражения попьешь тамошней нечистой воды, то непременно заболеешь. Так что давай я исполню повеление матушки, а после этого угощу сакэ.

— Это просто смешно. Мне это ни к чему!

— Хочешь или нет, придется подчиниться. Так наказала твоя матушка.

— Да хотя бы из-за этого я немедленно уйду! Во время сегодняшнего представления ты одна не смеялась. Я следил с подмостков: все смеялись, а ты — нет.

— Да, уж такой у меня характер. Даже если бы ты приказал мне вести себя как эти маленькие красотки, я бы все равно не смогла.

Судя по всему, Нэнэ рассердилась. На глаза ей навернулись слезы. Она вспомнила о днях, когда ей было столько лет, сколько теперь Тяте, а Хидэёси было двадцать пять. Он увивался за нею, и звали его тогда Токитиро.

Хидэёси с удивлением посмотрел на жену:

— Почему ты плачешь?

— Не знаю.

Нэнэ отвернулась, но Хидэёси все равно исхитрился заглянуть ей в глаза.

— Не хочешь ли сказать, что почувствуешь себя покинутой, когда я снова поеду на войну?

— Ты бы посчитал, сколько дней провел дома за все время с тех пор, как мы поженились.

— Ничего не поделаешь. Пока в стране не настанут мир и покой, мне придется воевать. Хоть я этого терпеть не могу, — возразил Хидэёси. — Если бы не произошло внезапного несчастья с князем Нобунагой, меня бы назначили комендантом какой-нибудь отдаленной крепости, и я проторчал бы там всю оставшуюся жизнь — зато рядом с тобой, как тебе и хочется.

— Ты вечно говоришь всякие гадости. А я умею читать в мужском сердце, поверь мне!

— Да и я неплохо разбираюсь в женщинах.

— Ты вечно надо мной смеешься. Я ведь не ревную тебя, как поступила бы на моем месте любая другая.

— Так каждая жена о себе рассуждает.

— Ты можешь хоть раз выслушать меня, не сводя все к шуткам?

— Изволь. Я выслушаю тебя со всей серьезностью.

— Я давным-давно смирилась с тем, как протекает моя жизнь. Так что не стоит напоминать тебе, что в твое отсутствие я ведаю всеми делами в крепости.

— Ты доблестная женщина и добродетельная супруга! Поэтому-то давным-давно некий молодой болван по имени Токитиро и приметил тебя.

— Не заходи в своих шутках чересчур далеко! Об этом говорила со мной твоя матушка.

— И что она сказала?

— Сказала, что я слишком безропотно отношусь к твоим частым уходам и редким возвращениям. Сказала, что мне время от времени нужно говорить с тобой о чувствах, нужно тебя воспитывать.

— А для начала — делать прижигания? — расхохотался Хидэёси.

— Она тревожится, а тебе это безразлично. Ты стал настолько самоуверен, что пренебрегаешь даже сыновним долгом.

— В чем это выражается?

— Разве не ты поднял шум в комнате госпожи Сандзё прямо здесь, наверху, позапрошлой ночью? И оставался у нее до зари?

Придворные и актеры, потягивая сакэ в соседнем помещении, делали вид, будто не прислушиваются к случайной — впрочем, увы, далеко не редкой — ссоре между супругами. Как раз в это мгновение Хидэёси повысил голос:

— Эй, люди! Поглядите, какую замечательную сценку мы с женой для вас разыгрываем!

Один из актеров откликнулся:

— Воистину так. Это напоминает игру в мяч между двумя слепцами.

— И пес бы не сумел укусить больнее, — рассмеялся Хидэёси.

— Давайте! Интересно, за кем останется победа.

— А ты, флейтист? Тебе тоже нравится представление?

— Да, я слежу за вами затаив дыхание. Как будто речь идет о моей собственной жизни и смерти. Кто прав, кто виноват? Удар! Еще удар! И вновь удар! И вновь ответный!

Внезапно Хидэёси сорвал с Нэнэ верхнее кимоно и принялся победно размахивать им, как добычей.

На следующий день матери и жене Хидэёси не удалось увидеть его даже мельком, хотя все члены семьи собрались в одной крепости. Весь день Хидэёси провел в делах, раздавая распоряжения приверженцам и военачальникам.

Двадцать шестого числа восьмого месяца Иэясу получил срочное донесение о наступлении, начатом Хидэёси. Иэясу поспешил из Киёсу в Ивакуру, взяв с собой Нобуо. Он спешно развернул боевые порядки, способные противостоять войску Хидэёси. Иэясу вновь решил прибегнуть к оборонительной стратегии, строго-настрого запретив своим людям поддаваться на вражеские вылазки, а тем более затевать собственные.

— Этот человек не знает слова «достаточно».

Хидэёси осознал, сколь трудно вести войну против человека, наделенного таким терпением и выдержкой, как Иэясу, но ему самому было не занимать подобных качеств. Он знал: если хочешь съесть устрицу, не имеет смысла разбивать раковину. Лучше подержать край раковины на огне, и она откроется без труда. В нынешних действиях он руководствовался только здравым смыслом. Отправка в качестве посла мира Нивы Нагахидэ была равнозначна поднесению раковины к огню.

Нива был старейшим из приверженцев клана Ода, его любили и уважали повсюду. Теперь, после гибели Сибаты Кацуиэ и утраты былой известности Такигавы Кадзумасу, Хидэёси стремился во что бы то ни стало склонить на свою сторону этого честного и добросердечного человека, рассчитывая двинуть его в игру, как запасную фигуру, перед началом нового противостояния на холме Комаки.

В северной войне Нива бился на стороне Инутиё, но двое приближенных к нему военачальников — Канамори Кинго и Хатия Ёритака — выступали на стороне Хидэёси. Прежде чем слухи об этом разошлись по стране, двое бывших врагов предприняли несколько поездок между лагерями Хидэёси и своей родной провинцией Этидзэн.

Даже сами посланцы не знали содержания писем, которые они доставляли, но в конце концов Нива тайно побывал в Киёсу и повидался с Иэясу.

Переговоры прошли в обстановке глубочайшей секретности. Со стороны Хидэёси единственными людьми, посвященными в дело, были Нива и двое его соратников. По предложению Хидэёси на роль посредника был избран Исикава Кадзумаса.

Из лагеря Токугавы просочился слух о начале тайных мирных переговоров. Этот слух привел в замешательство воинов клана, занявших боевые позиции на холме Комаки.

Подобные слухи всегда сопровождаются язвительными добавлениями тех, кто их распускает. На этот раз в центре внимания оказалось имя, и без того вызывавшее раздражение и подозрительность у членов клана, — имя Исикавы Кадзумасы.

— Утверждают, будто посредником на переговорах избран Кадзумаса. Что ни говори, а у него с Хидэёси были совместные темные связи.

Кое-кто осмеливался завести речь об этом с самим Иэясу, но он резко отвергал любые подозрения по поводу Кадзумасы и всецело доверял ему.