'Современная зарубежная фантастика-2'. Компиляция. Книги 1-24 - Дженн Лайонс

где ждали Юсуф и люди Абеля. Последний взмах рукой — испуганное выражение лица Виктории при свете луны — и они ушли.

Оставалось только ждать конца.

Как примириться с собственной смертью? Согласно рассказам в «Критоне», «Фаэдоне» и «Апологии», Сократ шел на смерть без страданий, с таким сверхъестественным спокойствием, что отказался от многочисленных уговоров бежать. На самом деле, он был настолько жизнерадостен, настолько убежден, что смерть — это справедливое решение, что в своей невыносимо праведной манере он бил своих друзей по голове своими рассуждениями, даже когда они разрыдались. Робин был поражен, когда впервые познакомился с греческими текстами, абсолютным безразличием Сократа к своему концу.

И, конечно же, лучше, легче умереть с такой бодростью, без сомнений, без страхов, со спокойным сердцем. Теоретически он мог в это поверить. Часто он думал о смерти как об избавлении. Он не переставал мечтать об этом с того дня, когда Летти застрелила Рами. Он развлекал себя мыслями о рае, о зеленых холмах и блестящем небе, где они с Рами могли бы сидеть, разговаривать и смотреть на вечный закат. Но такие фантазии не успокаивали его так сильно, как мысль о том, что смерть означает лишь небытие, что все прекратится: боль, мучения, ужасное, удушающее горе. Если уж на то пошло, смерть означала покой.

И все же, столкнувшись с этим моментом, он был в ужасе.

В итоге они сели на пол в холле, утешаясь тишиной группы, слушая дыхание друг друга. Профессор Крафт попыталась утешить их, перебирая в памяти древние слова об этой самой человеческой из дилемм. Она говорила с ними о «Троадах» Сенеки, о «Вультее» Лукана, о мученичестве Катона и Сократа. Она цитировала им Цицерона, Горация и Плиния Старшего. Смерть — величайшее благо природы. Смерть — это лучшее состояние. Смерть освобождает бессмертную душу. Смерть — это трансцендентность. Смерть — это акт храбрости, славный акт неповиновения.

Сенека Младший, описывая Катона: una manu latam libertati viam faciet.[899]

Вергилий, описывая Дидону: Sic, sic iuvat ire sub umbras.[900]

Ничто из этого не проникало в душу; ничто из этого не трогало их, ибо теоретизировать о смерти никогда не удавалось. Слова и мысли всегда наталкивались на неподвижный предел неизбежного, постоянного конца. Тем не менее, ее голос, ровный и непоколебимый, утешал их; они позволили ему звучать в их ушах, убаюкивая их в эти последние часы.

Джулиана посмотрела в окно.

— Они движутся через дорогу.

— Еще не рассвело, — сказал Робин.

— Они движутся, — просто сказала она.

— Тогда, — сказала профессор Крафт, — нам лучше продолжить.

Они встали.

Они не хотели встречаться вместе. Каждый мужчина и женщина отправились к своим местам — к пирамидам из серебра, расставленным на разных этажах и в разных крыльях здания, чтобы уменьшить вероятность того, что какая-либо часть башни останется целой. Когда стены рухнут на них, они останутся одни, и именно поэтому, по мере приближения момента, казалось, что расставание невозможно.

По лицу Ибрагима текли слезы.

— Я не хочу умирать, — прошептал он. — Должен быть какой-то другой выход — я не хочу умирать.

Все они чувствовали то же самое, отчаянную надежду на какой-то шанс на спасение. В эти последние мгновения секунд было недостаточно. В теории это решение, которое они приняли, было чем-то прекрасным. Теоретически они должны были стать мучениками, героями, теми, кто сдвинул историю с ее пути. Но все это не утешало. В данный момент имело значение лишь то, что смерть была болезненной, пугающей и постоянной, и никто из них не хотел умирать.

Но даже когда они дрожали, никто из них не сломался. В конце концов, это было всего лишь желание. А армия была уже в пути.

— Не будем задерживаться, — сказала профессор Крафт, и они поднялись по лестнице на свои этажи.

Робин остался в центре вестибюля под разбитой люстрой, окруженный восемью пирамидами из серебряных прутьев высотой с него самого. Он глубоко вздохнул, наблюдая за секундной стрелкой на часах над дверью.

Колокольни Оксфорда давно замолчали. С приближением минуты единственным показателем времени стало синхронное тиканье дедушкиных часов, расположенных в одном и том же месте на каждом этаже. Они выбрали шесть часов, время произвольное, но им нужен был последний момент, незыблемый факт, на котором можно было бы зафиксировать свою волю.

Без одной минуты шесть.

Он издал дрожащий вздох. Его мысли метались, отчаянно пытаясь найти хоть что-нибудь, о чем можно было бы думать, кроме этого. Он приземлялся не на связные воспоминания, а на конкретные детали — соленый морской воздух, длина ресниц Виктории, заминка в голосе Рами перед тем, как он разразился полнозвучным смехом. Он цеплялся за них, задерживался там так долго, как только мог, не позволяя своим мыслям уходить куда-то еще.

Двадцать секунд.

Теплая хрустящая лепешка в «Vaults». Сладкие, мучные объятия миссис Пайпер. Лимонное печенье, тающее в нектаре на его языке.

Десять.

Горький вкус эля и жгучий смех Гриффина. Кислая вонь опиума. Ужин в Старой библиотеке; ароматный карри и подгоревшие донышки пересоленного картофеля. Смех, громкий, отчаянный и истеричный.

Пять.

Рами, улыбается. Рами, потягивается.

Робин положил руку на ближайшую пирамиду, закрыл глаза и вздохнул:

— Fānyì. Переведи.

Резкий звонок эхом разнесся по комнате, как крик сирены, отдающийся в его костях. Предсмертный хрип, раздавшийся по всей башне, ибо каждый выполнил свой долг, никто не уклонился.

Робин выдохнул, дрожа. Нет места для колебаний. Нет времени для страха. Он протянул руку к прутьям следующей кучи и снова прошептал: «Fānyì. Переведи». Снова: «Fānyì. Переведи». И снова: «Fānyì. Переведи».

Он почувствовал движение под ногами. Он увидел, что стены дрожат. Книги падали с полок. Над ним что-то застонало.

Он думал, что испугается.

Он думал, что будет зациклен на боли; на том, что он почувствует, когда на него обрушатся сразу восемь тысяч тонн обломков; на том, будет ли смерть мгновенной, или она наступит в ужасающе малых долях, когда его руки и конечности будут раздавлены, когда его легкие будут пытаться расшириться во все более тесном пространстве.

Но больше всего его поразила красота. Бары пели, дрожали; пытаясь, как ему казалось, выразить некую невыразимую истину о себе, которая заключалась в том, что перевод был невозможен, что царство чистого смысла, который они улавливали и проявляли, никогда не будет и не может быть познано, что предприятие этой башни было невозможно с самого начала.

Ибо как вообще мог существовать адамический язык? Сейчас эта мысль заставила его рассмеяться. Не было врожденного, совершенно понятного языка; не было кандидата, ни английского,