Записки, или Исторические воспоминания о Наполеоне - Лора Жюно

В это самое мгновение сто тысяч голосов снова послали к небу восклицания «Да здравствует император!».

Энтузиазм вдруг будто удвоился. Вскоре обнаружилось, что всех привело в заблуждение окно, открытое в нижнем этаже: подумали, что там видят императора. Наполеон усмехнулся и, переведя взгляд на другой берег, снова погрузился в глубокое размышление.

— Ведь это дом Нея, Дюрок? Да? — спросил он у обер-гофмаршала, указывая на особняк Безенваля, незадолго перед тем купленный маршалом Неем. — Да, именно на этом месте должен стоять дом Мишеля Нея! Он истинный храбрец… И мой сын Евгений… и Мортье, Бессьер… И Бертье…

Он всматривался в темную зелень, окружавшую дома на берегу реки, и глаза его были влажны, а сердце взволнованно. Еще некоторое время он глядел на огненную звезду Почетного легиона, которая казалась метеором на фоне мрачного неба, а потом быстрыми шагами сошел в сад в то самое мгновение, когда начались новые крики, от которых затрепетали листья.

Внимание императора привлек мальчик лет пяти, прелестный, как ангел; он тоже кричал нежным голоском и кидал в воздух свою хорошенькую фуражку из черного бархата. Он был один и, по-видимому, не боялся нисколько.

— Да здравствует император! — кричал он так громко, будто ему было лет двадцать.

Император с изумлением увидел, что нет никого рядом с этим ребенком, наряд и все движения которого показывали, что он из хорошей семьи. Наполеон сделал знак Дюроку, и тот подошел к ребенку.

— Кто ты? — спросил он у него. — И почему с тобой нет никого?

Ребенок не отвечал, но устремил свои глаза на вопрошающего с таким живым любопытством, будто хотел сказать ему: «А сами вы кто такой?»

Дюрок повторил свой вопрос.

— Меня зовут Габриэль, — отвечал наконец ребенок. Прелестные белокурые локоны его и головка серафима в самом деле напоминали о небесном тезке его Гаврииле. Он еще взглянул на Дюрока и вдруг отбежал от него на несколько шагов и снова кинул свою фуражку в воздух, крича «Да здравствует император!» еще сильнее прежнего. Тут уже сам Наполеон схватил его и поднял на руки, глядя на него с каким-то изумлением.

— Почему ты кричишь «Да здравствует император!»?

— Потому что я очень люблю его.

— А почему ты его очень любишь?

— Потому что папенька велит мне любить его. Он тоже очень любит императора… Всякое утро и всякий вечер я молюсь Богу за него!

Наполеон был глубоко растроган. Он поставил ребенка на землю и велел Дюроку расспросить его еще. Дюрок спросил мальчика, почему он тут один.

— Я не один, — отвечал маленький ангел. — Вот папенька и маменька.

Он указал на человека лет сорока, который был в нескольких шагах от него и держал под руку женщину, еще молодую, беременную; она вела за руку девочку, годами двумя младше мальчика.

Обер-гофмаршал вежливо поклонился им и спросил, указав на прелестную головку, которую ласкал император, отвернувшись, чтобы его не узнали:

— Это прекрасное дитя ваше?

Отец снял шляпу и отвечал с некоторым беспокойством:

— Да, милостивый государь, это мой сын; не устроил ли он какой шалости?

Дюрок уверил его в противном и спросил его имя; этот вопрос снова привел отца в беспокойство; он, казалось, тревожился за поведение сына.

— Понимаете, сын ваш пробудил любопытство мое и моего друга, — сказал обер-гофмаршал. — Мы заметили, что он кричит «Да здравствует император!» с таким энтузиазмом…

— Вполне естественно, — прервал его отец, — внушать своим детям то, что чувствуешь сам… Я чту нашего монарха, и если дети мои хотят иметь одобрение своего отца, они должны любить императора так же, как я.

Наполеон подошел, держа за руку своего маленького друга, и стараясь оставаться неузнанным, надвинул на глаза шляпу.

— Стало быть, вы служили в армии с Наполеоном? — спросил он отца.

— Нет, сударь, я совсем не военный.

— Может быть, отец ваш состоял на военной службе?

— Тоже нет. Мы из Бретани, доброй провинции, которую прежние правительства слишком принуждали браться за оружие. Но я не прикасался к оружию, чтобы убить француза… Потому что кого бы убил я? Соотечественника! А мой отец, он был адвокатом в парламенте Ренна. Он сложил свою голову, исполняя лучшую обязанность человека, защищая жертв прежней тирании…

— И вы не хотите отмстить за него?

Лицо незнакомца вдруг изменилось.

— Нет, сударь, я отомстил за него, отомстил так, как он сам хотел бы этого: я выиграл святое дело, за которое он умер, или, по крайней мере, способствовал этому.

— А чем вы занимаетесь теперь? — продолжал расспросы император.

— Я служу в министерстве юстиции.

— Начальником отделения?

— О, нет, и место мое даже с самым низким жалованьем. Но у нас мало нужд и совсем нет амбиций.

— Нельзя так говорить, — возразила его жена, подняв палец и грозя своему мужу, — это не совсем правда.

Муж засмеялся.

— Жена моя говорит справедливо. У меня есть одно неотступное желание — увидеть императора. То есть поговорить с ним. Я, правда, видел его на парадах, но это не значит видеть его.

— А между тем вы любите его!

— Ах, милостивый государь, разве для этого необходимо видеть?! Стоит только взглянуть вокруг себя… Например, мы… Наши опустошенные поля, сожженные деревни, разграбленные города — все это осталось только в памяти. Теперь в Бретани все мирно. Нет больше Вандеи, нет междоусобной войны… При Наполеоне нет у нас прежних злоупотреблений, ужасных и возмутительных. Разве не он восстановил наши дома, засеял наши поля? Как же допустит он, чтобы в нас снова стреляли… Нет, нет! С ним наша Франция долго еще будет счастлива… И сын мой сказал вам правду, что мы всякий день молимся за императора.

— Не позволите ли вы мне взять ваш адрес? — сказал Наполеон с каким-то странным выражением.

— Буду чрезвычайно рад, — отвечал честный бретонец.

Он вынул из кармана карточку и подал ее Дюроку; но видно было, что он почти пугается этого повторенного желания узнать его имя. Наполеон сделал ему приветственный знак рукой и удалился, снова приласкав маленького Габриэля.

— Несколько таких сцен за один вечер, и я пропал, — сказал император, смеясь, но глубоко растроганный. — Дюрок! Надобно завтра же… Нет, еще сегодня вечером, собрать сведения об этом человеке.

Имя бретонца было д’Аллом, и жил он в Шальо. Дюрок собрал все нужные сведения, и они оказались благоприятны. Господин д’Аллом получил место выше того, которое занимал, но лишь по выслуге лет и по заслугам своим. От встречи с императором он выиграл только уверенность, что ему воздадут по справедливости.

— Мне было бы досадно, если б не таковы оказались известия, — сказал