Невидимые руки - Стиг Сетербаккен

И тогда я подумал, что по этой причине она и решила не оставлять нас наедине. Она хотела быть в курсе нашего разговора. Хотела узнать все, что мне удалось выяснить. А также удостовериться, что ее муж, этот большой ребенок, случайно не проболтался и не сказал лишнего. Она не была уверена, что он сам сможет выкарабкаться из трудного положения. Она была здесь, потому что не хотела рисковать, не хотела упустить ни слова из нашей беседы. Она была готова вмешаться, если это станет необходимо, и немедленно пришла бы ему на помощь в любой момент.

Я подумал, что по этой причине я так и не смог ничего добиться от них. Она прощала этому большому ребенку все. Она знала, кто из них сильнее. Знала, что простит ему все его будущие глупые выходки и проступки. Она сидела здесь, как на страже, готовая встать на защиту человека, который попытался отпилить ей ноги. Семья была для нее важнее всего. Семья, хозяйкой которой была она, а не он.

В глубине дома прозвенел звонок. Вскоре появился лакей, подошел к дверям и широко распахнул их. Вошли слуги и начали расставлять на столе бутылки с вином. Раздался еще один звонок, и лакей выжидающе посмотрел на хозяина.

— Еще не время, Магнус! — остановил его Гюнериус.

Я понял, что ничего не добьюсь. Их мир был закрыт для меня. Факелы, вазы с цветами, стол с крахмальной скатертью, беготня слуг вокруг — все это стояло непробиваемой стеной между ними и мной.

Повара в красных клетчатых штанах с белыми колпаками на головах один за другим проносили большие блюда, закрытые фольгой. Казалось, это была съемка рекламного ролика. Супруги Гюнериус терпеливо ждали, когда я оставлю их в покое и уйду. Они не могли допустить, чтобы их надежный уютный мир рухнул. Они хотели продолжать жить, как жили, и ничто не могло им помешать, посеять между ними рознь. Все будет, как раньше. Она будет контролировать его жизнь, пока он не изуродует ее в очередной раз. Потом он будет просить прощения, и она его простит и опять вернет себе самый жесткий контроль над семейными делами, и так до следующего «несчастного случая». Он властвовал над ней только тогда, когда терял самообладание. Он был в принципе послушным ребенком и, как все послушные дети, иногда выходил из себя, выпуская скопившийся внутри пар. Она его иногда побаивалась, что было вполне естественно, но обычно он плясал под ее дудку. Я подумал, что для него это было своего рода развлечением, ведь он привык командовать подчиненными, а сам безоговорочно подчинялся своей маленькой худенькой жене.

Мне вспомнились бесконечные, тоскливо текущие часы наружного наблюдения, которые я проводил на холоде, когда только поступил на службу. Теперь я по собственному почину сидел в машине напротив дома № 18. Я так ни разу и не смог увидеть ее ни в окнах квартиры, ни на улице. Казалось, ее вообще не существовало.

Я подумал: а что же случилось в тот день в лесу? Мы отняли у нее надежду найти Марию? Раз у нее больше не было такой надежды, она сама решила порвать последнюю ниточку, связывающую ее с окружающим миром.

Мне пришло в голову, что она не отвечала на мои звонки, не показывалась, не хотела иметь со мной ничего общего потому, что я был частью того мира, который ей стал совершенно не нужен.

А еще я подумал, что она хотела быть со мной из-за того, что так лучше чувствовала какую-то связь с Марией, что, находясь рядом со мной, она была в некотором роде, насколько это было вообще возможно, рядом с пропавшей дочерью. Я-то верил, заставил себя поверить в нашу любовь, а она в действительности думала именно о Марии, каждую секунду, когда мы с ней были вместе.

А что если бы Мария оказалась там, подумал я, на том холме, что стало бы с нами? Она не захотела бы меня больше видеть или, наоборот, эта страшная находка сблизила бы нас, как никогда прежде? Может быть, она смогла бы полюбить меня на всю оставшуюся жизнь?

Я попробовал позвонить ей из телефонной будки. Я думал, что она не берет трубку, потому что не хочет говорить со мной, а если я позвоню с городского номера, она подойдет к телефону. И верно, после двух гудков я услышал в трубке ее голос, но не смог ничего сказать, растерявшись оттого, что мое предположение оказалось верным. Я стоял в телефонной будке с трубкой в руке и дрожал. Ясное ощущение того, что она рядом, заполнило тесный стеклянный ящик, в котором мне уже не хватало воздуха. Она, по-видимому, поняла, кто звонит, потому что, сказав два раза «алло», повесила трубку.

Тут же зазвонил мой мобильный. Анна-София спросила:

— Ты едешь?

— Да, — сказал я и почувствовал, что меня пробирает озноб. — Скоро приеду.

— Поторопись, — сказала она.

Это было необычно, поскольку никакой необходимости торопить меня не было. Я долго сидел в машине, размышляя, что за этим кроется.

Я завел мотор и бросил в последний раз взгляд на окна ее квартиры. И как раз в этот момент из двери вышел мужчина, которого я сразу же узнал, это был Халвард Веннельбу. Он раскрыл большой зеленый зонт и быстрыми шагами пошел через улицу к парковке. Я подумал, не побежать ли мне за ним и остановить до того, как он подойдет к своей машине? Вместо этого я подождал, когда его синяя «фиеста» замигала у выезда с парковки, повернул и поехал следом за ним. Некоторое время он ехал по главной магистрали по направлению к футбольному стадиону, но после перекрестка с круговым движением у больницы он повернул налево, к университетскому кампусу. Две машины, ехавшие между нами, исчезли. Мокрый отражатель на бампере «фиесты» ярко светился под дождем. На моем лобовом стекле монотонно скрипел «дворник».

После еще одного перекрестка его машина остановилась у одного из студенческих корпусов. Я тоже затормозил на расстоянии двадцати метров от него и выключил огни. Через какое-то время к его машине подошла женщина в белом плаще с поднятым воротником. Он открыл дверцу, и она села рядом с ним. Она могла быть студенткой или преподавателем. И то и другое было одинаково возможным. Но почему он теперь не уезжал? Она что-то должна была ему рассказать или они ссорились? Возможно, у нее появилось подозрение, и теперь она расспрашивала его, где он был? Не ездил ли опять к Нигер? Чем он у нее занимался?

Мне вдруг пришла в голову мысль — подойти к его машине, сесть на заднее сиденье, в качестве посланца неведомых миров, и спросить его, но так, чтобы слышала и она, какие такие дела могут у него быть с бывшей женой? А может быть, сделать это попозже? Позвонить этой девице в один прекрасный день и намекнуть, что ей будет очень интересно узнать, что ее приятель поддерживает связь с Ингер.

Как ловко у него получается ездить туда-сюда, от одной к другой!

Я вынул мобильный телефон и позвонил Ингер. Внимательно наблюдая за его машиной, я слушал далекий гудок в трубке. Они все еще сидели и говорили, как будто им нужно было выяснить бесконечно многое, прежде чем отправиться в путь.

Я боялся нажать на кнопку звонка и поэтому делал вид, что ищу фамилию жильца. Я прочитал сверху вниз весь столбик с именами и кнопками звонков. Ее имя оказалось небрежно написанным шариковой ручкой на обрывке бумаги, подсунутой под кусочек грязного пластика, что было совершенно не похоже на искусно сделанную табличку на ее же почтовом ящике внутри подъезда. Кроме этого, было написано только ее имя, а имени Марии не было. Почему? Наконец я нажал пальцем на звонок. Вокруг кнопки был какой-то орнамент.

Послышался щелчок замка, потрескивание домофона, как в испорченном радиоприемнике, дверь приоткрылась, и мгновение спустя я уже бежал по лестнице с такой скоростью, что, если бы вниз шли люди, они могли бы вообще не заметить, как кто-то промчался им навстречу.

Подбежав к ее квартире, я негромко постучал, решив, что открыть дверь на стук ей будет легче, чем на звонок.

Я постучал еще несколько раз, но никто не подошел к двери.

А потом словно волна усталости нахлынула на меня, сжала виски и разошлась по всему телу. Я прислонился к стене и медленно пополз вниз, пока не оказался на холодном как лед полу.

Не знаю, сколько времени я просидел так, пока не услышал, что внизу хлопнула дверь, кто-то погремел у почтовых ящиков, зазвучали шаги. Я хотел встать, но сил не было.

Уже по шагам я понял, что это не она.

Прошла женщина с большим пакетом в каждой руке. Посмотрела мимо, притворилась, что не видит меня.

Не успела она исчезнуть на лестнице, поднявшись выше этажом, как входная дверь снова открылась, и вскоре между прутьями я увидел голову Ингер. Я поспешил встать. Она меня увидела, но остановилась только у своей двери. Поставила на пол сумку.

— Привет, — сказала она настолько безразлично, что затаившееся в моей груди отчаяние поползло к горлу.

— Привет, — ответил я.

Она вынула ключ и отперла дверь. Вошла, а я остался стоять на лестнице. Она не пригласила меня пройти в дом, но и не прогнала.