Священная ночь - Тахар Бенджеллун

Пока она говорила все это, две других связали мне руки на холодном как лед столе. Они разорвали мои шаровары и подняли вверх ноги. Надзирательница, знавшая здесь все, показала им крюки на потолке. Она дала им веревки. Ноги мои растянули веревками в разные стороны. Старшая засунула мне в рот мокрую тряпку. Положив руку в перчатке на низ моего живота, она раздвинула пальцами половые губы и, когда показалось то, что она называла «малюсенькой штучкой», побрызгала чем-то, потом достала из металлической коробки бритву, смочила ее спиртом и отрезала мне клитор. Содрогнувшись, я потеряла сознание.

Среди ночи я проснулась от страшной боли. Я находилась в своей камере в окровавленных шароварах. Внизу у меня все было зашито. Я стучала в дверь, звала на помощь. Но никто не пришел. Дождавшись утра, я стала молить одну из надзирательниц отвести меня в санчасть. Предлагала ей деньги. Санитарка, которая, верно, была в сговоре с надзирательницей, ведавшей пытками, дала мне мазь и заставила подписать бумагу, где я признавалась, что сама себя изуродовала. Мазь в обмен на подпись. Так я узнала, что все были подкуплены моими сестрами. Лекарство умерило боль.

Больше месяца я была сама не своя, чувствовала себя потерянной, не знала, куда приклонить голову, совсем обезумела, по ночам бредила, как в лихорадке, чувствуя себя на краю гибели. Консул дважды приходил повидаться со мной, но у меня недоставало ни сил, ни духа поговорить с ним. А главное — я не решалась рассказать ему о том, что со мной случилось. И все-таки меня не оставляла мысль об отмщении. Я строила всевозможные планы, придумывала немыслимые сценарии, потом, устыдившись самой себя и вспомнив о своем бедственном положении, испытывала отвращение ко всему семейству и сокрушалась, чувствуя полную опустошенность.

После второго визита Консула я решилась-таки написать ему записку и передать через одну заключенную, не раз выражавшую мне симпатию. В записке этой было всего несколько слов:

Потеряла Ваш след. Бреду во тьме и не вижу Вас больше. Больна. Больна. Мое тело изранено. Вы — единственный свет мой. Спасибо.

Забытые

Изболевшаяся, исстрадавшаяся, я продолжала свои ночные странствия, но не ради новых встреч, а чтобы отвлечься, забыть о скорби. Я прокладывала себе путь меж изможденных тел, подвешенных в огромном ангаре. Нагие, прозрачные, кожа да кости. Целая армия лишенных плоти тел дожидалась чего-то в этом ангаре. Увидев на другом его конце дверь, я направилась туда. По дороге я заметила табличку с зелеными стрелками и надписью «выход» на нескольких языках. Я пошла в направлении, указанном стрелками. Но выхода так и не нашла. Я была обречена блуждать в замкнутом пространстве, где царило ледяное молчание и пахло страхом. Я и не подозревала, что у страха может быть запах. Легкое дуновение, пробежавшее из конца в конец, заставило тела едва заметно всколыхнуться. Слабый перестук костей гулкое эхо преобразило в жалкую чечетку. Внезапно сзади послышался чей-то голос:

— Подойдите поближе, может, я еще успею открыть вам один секрет, речь идет о жизни и смерти… Не пугайтесь. Они думали, что я умер. Я весь изранен, и взору моему уже мерещатся потусторонние дали. Вы тоже ранены? Ну мне-то, во всяком случае, бояться больше нечего. Я хочу, чтобы вы знали, чтобы весь мир узнал… Подождите, не уходите…

Обернувшись, я увидела человека с окровавленными коленями и позеленевшим лицом. То был не призрак. То был умирающий, собравший последние силы, чтобы открыть мне свой секрет. Я приблизилась к нему.

— Все, кого вы здесь видите, были бедными людьми, нищими, бездомными, больными. Вы находитесь в зале, где раньше во время ярмарок продавали скот. И вот однажды был отдан приказ очистить город: какой-то важный господин, конечно иностранец, собирался заглянуть на наши улицы. Мы были грязным и неприглядным ликом страны. Следовало стереть всякое воспоминание о нас, изгнать всю эту бедноту, заставить ее испариться, пусть хоть на время, всего на несколько дней, пока длится визит чужестранца. Приказ был исполнен. Облава за облавой. И вот нас собрали здесь, а потом забыли. Начисто. Да, нас забыли. А мы передрались между собой. Я — последний оставшийся в живых, тот, кому надлежало исчезнуть, ибо свидетельство мое ужасно. Передайте эти слова. Расскажите всем, что вы здесь видели. Это вовсе не кошмар, мы никакие не призраки. Мы — люди, превратившиеся в отбросы и навеки забытые. Никто ни разу не востребовал нас. Вы — первый человек, который вошел в этот ангар…

Возможно, я заблудилась. Острая боль привела меня сюда. Однако я не спала и своими глазами видела это. Все так и было. Случилось это зимой. Люди в городе до сих пор говорят об этом. Их тела обнаружили в тот день, когда открыли ярмарочный зал, собираясь готовить новую выставку. Страх оказался сильнее боли. Страх и отвращение. Я ощупывала свое тело. Даже кости и те болели. Долгое время я не решалась мочиться. Я знала, что будет очень больно. Низ живота у меня распух. Потом, затаив дыхание, я все-таки решилась помочиться. Пот лил с меня градом. Голос умирающего проник мне в самую душу и смешался с моим собственным голосом, так что их трудно было различить. Я уже не слышала умирающего, а повторяла про себя то, что он доверил мне. Вещь странная, но такое слияние умерило мои собственные страдания.

Прошли еще две ночи, меня лихорадило, боль и страх не давали мне покоя.

Меня изувечили из мести. Но каким образом пришла в голову моим сестрам эта варварская мысль? Позже я узнала, что пытка, которую мне довелось пережить, весьма распространенная операция, к ней часто прибегают в Черной Африке, в некоторых районах Египта и Судана. Смысл ее в том, чтобы искоренить у юных девушек, пробуждающихся к жизни, всякое желание и возможность испытывать наслаждение. Узнала я также и то, что ни ислам и никакая другая религия никогда не потворствовали подобному изуверству.

Вселившийся в меня голос умирающего становился меж тем все явственнее, все определеннее:

— Надзирательница — это бывшая рабыня, давным-давно привезенная из Судана… Она настоящая колдунья и знает толк в пытках…

Наверняка, это она подала моим сестрам мысль изувечить меня, чтобы окончательно отлучить от жизни.

Лихорадка все не унималась, причиной тому была инфекция. Кровь моя закипала от ярости, в голове все путалось. Меня одолевали видения, одно мрачнее другого. Я не узнавала собственного голоса. Мне казалось, что смерть овладевает мной, и, чтобы вырваться из ее когтей, мне необходимо было рассказать о том, что я видела в ангаре. Но поговорить было не с кем. Ни надзирательницы, ни санитарки. В конце концов мне повезло: когда я тащилась в санчасть, то упала в коридоре, а в этот самый момент мимо как раз проходил врач. Я была почти без сознания. Он пришел в бешенство. Кричал во весь голос, называя всех дикарями и варварами. Кто-то из администрации показал ему свидетельство, в котором я признавалась, будто сама себя изувечила. Он еше больше рассердился. Меня тут же положили в больницу. Вылечив меня от инфекции, через несколько дней он снял швы. Когда я рассказала ему, как все это произошло, он с трудом поверил мне. Сначала он хотел обратиться в полицию, но потом, подумав хорошенько, только руками развел, выражая полное свое бессилие:

— Здесь все продажны. Никто не станет вас слушать. Полиция на слово поверит надзирательницам. К тому же есть ведь бумага, подписанная вами. Но почему? За что? Что вы такого сделали этим женщинам?

Он успокаивал меня как мог, состояние моего здоровья не внушало ему опасения, но он обещал сделать все возможное, чтобы я подольше оставалась в больнице.

— Хоть на время избавим вас от тюрьмы! — сказал он.

Несмотря на лечение, мне все еще было больно. Я была уверена, что если не расскажу о том, что видела — видела или вообразила — в ангаре, то буду еще долго болеть. Эта картина и слова умирающего давили на меня… Каждое слово, точно длинная, острая игла, вонзалось в особо чувствительные точки моего тела.

Я спросила врача, не может ли он после работы уделить мне несколько минут. Вначале он колебался, но потом все-таки согласился. Прежде всего я предупредила его о необычайной странности моих видений, сказав, что, даже если все это существует лишь в моем воображении, я не могу оставаться равнодушной.

— Я не сумасшедшая, — заметила я, — но живу в особом мире, не слишком, пожалуй, логичном. Прошу вас верить мне. Выслушайте меня, большего мне не надо.

И я во всех подробностях поведала ему о моем ночном странствии. Он, казалось, ничуть не удивился. И даже кивал головой, словно в этой истории не было ничего невероятного. Когда я закончила, он встал и сказал:

— История эта, хоть вы ее, возможно, и не пережили в действительности, вполне реальна. Полиция заперла нищих, а потом забыла о них. Пресса об этом молчала. Однако здешним слухам можно доверять. Об этой истории все знали, но никто не удосужился проверить. И тогда она превратилась в небылицу. И все-таки меня более всего удивляет, что ваши страдания каким-то образом связаны с этой историей…