Немецкая трагедия. Повесть о К. Либкнехте - Осип Черный

— Бывало, только не бросалось тебе в глаза.

Либкнехт остановился, взглянул на нее; в глазах у него мелькнул задорный огонек.

— Ну, признай, Сонюшка, что мой взнос пока невелик. Другие потеряли кто руку, кто ногу, кто ослеп…

— О Карл, разве о таких вещах говорят?! Разве можно искушать судьбу?!

Он ласково протянул руку, привлек Соню к себе; они стали ходить вместе. В голове мужа происходила напряженная работа, пока что не вполне доступная ей.

Опять у него дернулась щека.

— Ну, Карл, не надо так! Ну, последи за собой!

— Хорошо, милая, постараюсь.

Либкнехт рассеянно освободил ее руку и опять заходил один, обдумывая что-то свое, требовавшее простых и ясных определений.

Ждать вызова пришлось долго. Рядом сидели люди рабочего облика, их вызывали к инспектору одного за другим. Очередь Либкнехта была двенадцатая. Он вынимал повестку, в который раз вчитывался в нее, затем снова совал в карман.

Наконец дело дошло до него. В длинной, безжизненно блеклой комнате спиной к окну сидел инспектор военного бюро.

Либкнехт назвался, протянул повестку и добавил:

— Депутат рейхстага.

Инспектор кивнул на стул, затем молча стал перебирать бумаги в папке.

— Военную службу проходили?

— Проходил.

Мелькнул в памяти час, когда его в числе других новобранцев привели в Потсдам и всех их построили перед дворцом. Вильгельм II появился на балконе и благосклонно выслушал гаркающие солдатские приветствия. Немного любуясь собой, он обратился к новобранцам с речью. Ни одной интонации не было в ней, которая показалась бы Либкнехту сколько-нибудь искренней, свободной от аффектации, ни одной мысли, которая не вызвала бы яростного протеста.

Вероятно, это была самая сильная прививка антимилитаризма, которую он получил в молодые годы.

Обстановка в военном бюро напомнила Либкнехту ту тягостную пору, когда он отбывал службу в германской армии. Муштра и тупость, царившие там, сделали из него убежденнейшего ненавистника милитаризма вообще.

И вот он сидел в крохотной сотовой ячейке современного оголтелого милитаризма, ожидая, что изречет инспектор.

Не подымая глаз от бумаги, тот пробурчал:

— Сорок четыре года, гм… Для строевой не подходите…

Вероятно, он получил указание припугнуть Либкнехта, напомнить ему, что и на него может быть распространена власть военщины.

— Но в рабочую команду направить можно.

— Позволю себе заметить, что я призыву не подлежу.

Инспектор поднял на него враждебный взгляд: в глазах его тускло мерцало холодное недоумение.

— Почему же, господин Либкнехт? Подлежите, безусловно.

— Надо ли вам напоминать, что я представляю в рейхстаге своих избирателей?

— Вас разве не известили? Вы лишены депутатских прав.

Вот какой поворот?.. Ему и в голову не пришло, что они решат сделать такой ход… Во всяком случае, обстоятельства его дела следовало выяснять не здесь.

— Какова же все-таки цель моего вызова к вам?

Инспектор решил сбить спесь с этого слишком независимого депутата. Смакуя упоительную возможность распоряжаться чужими жизнями, он произнес:

— Соответственно своему возрасту вы получите назначение в рабочий батальон.

— А что в том батальоне делают?

— Не понимаю, господин Либкнехт, что вы желаете выяснить?

— Хочу просто предупредить, что, вследствие своих убеждений, стрелять ни в кого не стану.

Инспектор занялся большим пальцем левой руки. Растирая старательно палец, он произнес:

— Настоящий немец не рассуждает, а в условиях войны выполняет приказы вышестоящих. На фронте вы станете делать то, что вам будет приказано… Все, господин Либкнехт! Через три дня явиться к девяти часам на сборный пункт, имея две смены белья и теплые вещи.

Либкнехт покинул канцелярию, стараясь ничем не выдать себя. Машинерия военщины получала его во второй раз в свое распоряжение. Они лишат его права агитировать, выступать на собраниях, собирать вокруг себя единомышленников. Придумано ловко!

Над Берлином стоял промозглый туман. Трамвай и машины выползали всякий раз как будто внезапно и, пройдя полосу видимости, опять ныряли в густую молочную жижу. Звон вагонов и гудки вырывались из невидимого пространства, затянутого густой пеленой.

Либкнехт брел, не зная еще, что сказать Соне. При мысли об ее испуге и растерянности ему стало не по себе. Бросить Соню одну… Не только бросить, но и взвалить на ее плечи заботу о троих детях!

В остающиеся дни надо было успеть многое: предупредить товарищей, дать ряд поручений брату, позаботиться, насколько возможно, о семье.

Он смутно представлял себе, что ему делать дальше. Протестовать против того, что права его бесцеремонно попирают? Одно только Либкнехт знал наверняка: заглушить его голос им не удастся.

События развернулись дальше не совсем так, как наметил вызывавший его к себе инспектор. Либкнехта пригласили в окружное военное управление Берлина. Навстречу ему поднялся плотный, высокий полковник. Он вежливо предложил сигару Либкнехту и закурил сам.

— Вам уже, вероятно, известно, что было сочтено целесообразным направить вас на фронт?

— Да, и я решительно против этого протестую!

Оставив его протест без ответа, полковник продолжал:

— Я хотел бы сделать кое-какие замечания по поводу того, что вам предстоит.

Сигара была зажжена, на конце ее тлел синеватый огонек. Либкнехт держал ее между пальцами и не подносил ко рту.

— Военное командование не отнимает у вас прав народного представителя, это неверно. Сотрудник, неправильно осведомивший вас, получит взыскание. Вам будет дана возможность принимать участие в сессиях рейхстага и ландтага, для этой цели вы будете получать отпуск в Берлин. В остальное время вам придется подчиняться воинской дисциплине. Упаси вас бог вести политическую пропаганду среди солдат и гражданского населения — не только на фронте, но и в Берлине!

— Но я же буду здесь в качестве депутата, не так ли?

— Да, — полковник кивнул, — но с некоторыми оговорками. В рейхстаге и ландтаге — да, но на улице, в любом другом месте вы прежде всего военнослужащий, со всеми вытекающими последствиями. Я хочу это подчеркнуть, зная, как силен будет у вас соблазн высказать свою точку зрения.

— Господин полковник, — сказал Либкнехт, — я адвокат и права свои знаю. То, что вами предпринято, есть явное противозаконие, под какие бы нормы вы его ни подводили. Было бы странно, если бы я, его жертва, вступил в соглашение с теми, кто его допускает.

Полковник пожелал показать, что упрямство собеседника огорчает его.