Цицерон - Татьяна Бобровникова

Я признаюсь, что меня поражает отношение Цицерона и его семейства к Тирону. Удивляет меня вовсе не то, что они искренне любили его, хотя он и был рабом. Люди всегда люди. Поражает меня другое. В их обращении с ним нет и тени снисходительного презрения и барского превосходства, столь обычного в отношении к низшему. Я допускаю, что русский помещик мог очень любить своего крепостного и дать ему вольную; я согласна, что английский лорд мог быть очень привязан к своему слуге. Но мне трудно поверить, чтобы английский лорд или русский помещик посадили бы бывшего слугу с собой за стол и стали обращаться с ним как с равным.

Между тем семейство Цицерона уважает Тирона. С какой деликатностью Цицерон говорит о том, что Тирон оказывает ему тысячи услуг. А между тем это его прямой долг — он же клиент Цицерона, его бывший раб. Себя он называет не его господином, не патроном, а учителем. Марк, взрослый молодой человек, крутившийся среди золотой молодежи и старавшийся подражать во всем этим шалопаям и повесам, никогда не позволил себе заговорить с Тироном в повелительном тоне. Напротив. Он обращается с ним почтительно, как со старшим родственником, например дядей. И пусть этот дядя мил и ласков, все-таки Марк никогда не забывает о субординации. В письме к Тирону он жалуется, что давно не получал от него писем. Все домашние ему написали, а Тирон нет. И он ласково просит не забывать его. «Когда ты пишешь, у тебя самая ничтожная вещь становится самой важной» (Fam., XVI, 25). Очевидно, Марк был так воспитан с детства. Его еще ребенком учили смотреть на Тирона с глубоким уважением.

Квинт был много старше Тирона. А потому он говорит с ним скорее как с любимым племянником. Когда тот долго ему не пишет, Квинт шутливо обрушивает на его голову громы и молнии. «Нет, тебе не увильнуть от расплаты за такое преступление, ты не сможешь быть собственным адвокатом. Придется позвать Марка[24]. А он в долгие бессонные ночи при свете лампады приготовит речь и докажет, что ты не виновен» (Fam., XVI, 26). В другом письме Квинт сообщает, что скоро приедет и наконец увидится с родными. «Я увижу вас… и расцелую твои глаза, даже если повстречаю тебя посреди Форума. Люби меня!»[25] (Fam., XVI, 27).

Тирон намного пережил своего господина. Он, такой болезненный, жил больше ста лет. Последние годы он жил на Путеоланской вилле, вероятно, той самой, которую подарил ему его господин. Все свои силы он посвятил увековечиванию памяти Цицерона. Он подготовил его самое полное, можно сказать, «академическое», собрание сочинений. Эти роскошные свитки считались лучшими изданиями Цицерона. Он написал его биографию. «Он… собрал мельчайшие его замечания и острые слова, и сборник этот, как говорят, был очень велик, так как его преклонение не позволяло ему сделать выбора», — пишет Гастон Буассье. И заключает: «Вся его долгая жизнь была отдана им на службу его господину»{21}.

Кроме жены, детей и фамилии в доме Цицерона жил еще один человек. Быть может, читатель не забыл стоика Диодота, у которого в юности учился Цицерон. Тогда это был блестящий лектор, вокруг которого собирались толпы восторженных слушателей. Но прошли годы. Теперь это был слепой дряхлый старик, всеми покинутый. И бывший ученик взял его к себе, ухаживал за стариком, и тот ни в чем не знал отказа. Он даже старался воссоздать некое подобие прежних уроков, чтобы старик не чувствовал себя никому не нужным. «Диодот Стоик, который ослеп много лет назад, жил у меня дома, — вспоминал он впоследствии, — и трудно поверить, но он занимался философией еще с большим рвением, чем прежде; он играл на лире по обычаю пифагорейцев, книги же ему читали и день и ночь… мало того, он учил геометрии, — а это без глаз, кажется, даже представить себе невозможно, — и объяснял слушателям словами, откуда и куда они должны провести каждую прямую» (Tusc., V, 113). Умер Диодот в 59 году на руках у Цицерона (Att., II, 20, 6).

Глава III

КОРОЛЬ СУДОВ

Не я ль язык твой наделил

Могучей властью над умами?

Ибо знайте, что моя прямая обязанность в том именно и состоит, чтобы помогать беззащитным, мстить за обиженных и карать вероломных… В обязанности странствующих рыцарей не входит дознаваться, за что таким образом угоняют и так мучат тех оскорбленных, закованных в цепи и угнетаемых, которые встречаются ему на пути… Дело странствующего рыцаря помогать обездоленным, принимая во внимание их страдания, а не их мерзости.

Итак, Цицерон был снова в Риме, снова на Форуме, который ожил и бурлил, как в прежние годы. И все юношеские мечты воскресли в его сердце. И вновь он мечтал об одном — стать оратором Рима. Но он хотел не просто стать прославленным или знаменитым адвокатом. Он хотел сделаться первым оратором Рима, слава о котором будет греметь по всему миру, о котором с волнением и с восторгом будут вспоминать и через 600 лет. Но как этого достигнуть? Сверстники Цицерона думали, что научиться говорить не так уж трудно — надо только изучить приемы ораторского искусства и приобрести определенный опыт. Но Цицерон этим не довольствовался. Он жаждал чего-то неслыханного.

Оратор, говорил он, должен в совершенстве знать греческую диалектику. Без этого он не сумеет изложить дело ясно, четко, строго логически; не сможет перед лицом всего Форума отразить доводы противника. Далее. «Для того чтобы воспламенить слушателей красноречием или затушить в них этот пыл… необходимо постигнуть природу вещей, мысли и нравы людей». Надо «глубоко… познать человеческую душу и причины, заставляющие ее вспыхивать и успокаиваться». А для этого необходимо изучить греческую философию. Кроме того, очень часто по ходу своей речи оратор должен останавливаться и делать своего рода лирические отступления — их называли тогда общие места. Тут он рассуждал о религии и бессмертных богах, о дружбе, общечеловеческом праве, о справедливости и величии души, о том, что такое преступление. Но как может оратор размышлять обо всем этом, если он не знаком с учением Платона, Аристотеля и Зенона (Or., 111–118; De or, I, 43–56; 219)? Далее. Можно ли вообще выступать в суде, если ты не знаешь права? И с ним следует не просто ознакомиться, его надо изучить досконально, как настоящему юристу. Сможет ли оратор говорить перед народом о принятии законов и перед сенатом о делах государственных, если он глубоко не изучил политических наук (De or., I, 60). Но одних политических наук мало. Для того чтобы оценить предлагаемую реформу, надо знать опыт прошлого, то есть историю. Тогда только, сравнив настоящее с прошедшим, оратор придет к правильному выводу. Он может рассказать, как предлагали уже когда-то подобный закон, напомнить, что нечто похожее было в Греции, и будет говорить, как повел себя при этом Солон или Сципион Эмилиан, мудрейшие граждане тех лет. Таким образом, он «вызовет с того света самых надежных свидетелей». Но кроме этого необходимо понять, соответствует ли проект духу народа и его религии, а для этого надлежит еще знать религию, нравы и традиции своего отечества (Or., 120; Brut, 322; De or, I, 48; 60).