Страхи мудреца. Книга 2 - Патрик Ротфусс

Хронист торопливо промокнул страницу, которую писал, и сунул ее под стопу чистой бумаги. Квоут встал на ноги и пошел к стойке. Баст принялся раскачиваться на стуле.

Дверь распахнулась, и в трактир вошел широкоплечий молодой человек с жидкой бородкой, бережно подталкивая перед собой белокурую девчушку. Следом за ним шла молодая женщина, несущая на руках младенца.

Трактирщик расплылся в улыбке, вскинул руку.

— Мэри! Хэп!

Молодая пара перекинулась парой слов, и высокий фермер подошел к Хронисту, по-прежнему мягко подталкивая вперед девчушку. Баст вскочил на ноги и предложил свой стул Хэпу.

Мэри подошла к стойке, мимоходом отцепляя ручонку малыша, схватившего ее за волосы. Она была молодая и милая, с улыбчивым ртом и усталыми глазами.

— Привет, Коут!

— Давненько вас не было видно, — сказал трактирщик. — Сидру налить? Свежий, только утром отжал!

Она кивнула, и трактирщик налил три кружки. Баст отнес две из них Хэпу и его дочке. Хэп кружку взял, а девочка спряталась за отца, застенчиво выглядывая из-за его плеча.

— А юному Бену налить кружечку? — спросил Коут.

— Налить-то можно, — сказала Мэри, улыбаясь малышу, сосущему собственные пальчики. — Но я бы не стала, а то пол мыть придется.

Она полезла в карман.

Коут поднял руку и твердо покачал головой.

— Даже и не думайте, — сказал он. — Хэп и так мне тогда за полцены забор починил.

Мэри улыбнулась усталой, встревоженной улыбкой и взяла свою кружку.

— Спасибо большое, Коут!

Она отошла туда, где сидел ее муж, разговаривая с Хронистом. Она заговорила с писцом, слегка покачиваясь из стороны в сторону, укачивая младенца на бедре. Муж кивал, время от времени вставляя пару слов. Хронист обмакнул перо и принялся писать.

Баст вернулся к стойке и прислонился к ней, с любопытством глядя в сторону дальнего стола.

— Все равно не понимаю, — сказал он. — Я точно знаю, что Мэри умеет писать. Она мне записочки посылала.

Квоут с любопытством взглянул на своего ученика, потом пожал плечами.

— Думаю, он пишет завещания и доверенности, а не записочки. Такая бумага должна быть написана чисто, разборчиво и без ошибок.

Он указал на Хрониста, который прикладывал к листу бумаги тяжелую печать.

— Видишь? Значит, он — судебный чиновник. Бумага, заверенная им, имеет юридическую силу.

— Но это же и священник может! — возразил Баст. — Аббат Граймс — он тоже вроде чиновника. Он ведет записи о браках и составляет расписки, когда кто-то покупает землю. Ты же сам говорил, они любят свои записи.

Квоут кивнул.

— Это верно. Но священники любят, когда ты оставляешь денежки церкви. Если он возьмется составлять тебе завещание, а ты не оставишь церкви ни единого ломаного пенни…

Он пожал плечами.

— После этого твоя жизнь в таком маленьком городке, как этот, может сделаться весьма неприятной. А уж если ты не умеешь читать, тогда священник может написать вообще все, что угодно, верно? И кто решится с ним спорить, когда ты помрешь?

Баст был шокирован.

— Аббат Граймс такого нипочем не сделает!

— Вероятно, нет, — согласился Квоут. — Для священника он вполне порядочный. Но вдруг тебе захочется оставить клочок земли молодой вдовушке, что живет дальше по улице, и немного денег ее младшему сыну?

Квоут многозначительно вскинул бровь.

— Это одна из тех вещей, которые не хочется доверять священнику. Лучше, чтобы об этом сделалось известно уже после того, как ты помрешь и тебя закопают.

В глазах Баста отразилось понимание, и он взглянул на молодую пару, словно пытался угадать, какие же тайны они пытаются скрыть.

Квоут достал белую тряпочку и принялся рассеянно натирать стойку.

— Но в большинстве случаев все гораздо проще. Многие просто хотят оставить музыкальную шкатулку Элли и не слушать в течение ближайших десяти лет, как другие сестры хнычут по этому поводу.

— Это как когда вдова Грейден померла?

— Вот именно, как когда померла вдова Грейден. Ты же видел, как вся семья перегрызлась из-за ее пожитков. Многие из них до сих пор друг с другом не разговаривают.

На другом конце зала девчушка подошла к матери и принялась настойчиво дергать ее за юбку. Мэри подошла к стойке, ведя девочку за собой.

— Малютке Сил срочно надо по делу, — виновато сказала она. — Можно?..

Коут кивнул и указал на дверку рядом с лестницей.

Мэри обернулась и протянула малыша Басту.

— Можно вас попросить?..

Баст чисто машинально протянул руки, взял мальчика и остался стоять в растерянности. Мэри увела дочку.

Малыш с улыбкой огляделся по сторонам, еще не зная, как себя вести в этой новой ситуации. Баст повернулся к Квоуту, крепко прижимая к себе младенца. Личико малыша постепенно из любопытного сделалось неуверенным, а из неуверенного — несчастным. Наконец он принялся тихо, испуганно всхлипывать. Казалось, будто он никак не мог решить, заплакать ему или нет, и мало-помалу приходил к выводу, что, пожалуй, все-таки стоит заплакать.

— Ох, Баст, ради всего святого! — сказал Квоут раздраженным тоном. — Дай сюда.

Он шагнул вперед, взял малыша и усадил его на стойку, крепко держа его обеими руками.

Мальчишка повеселел. Он с любопытством потер ладошкой отполированную стойку, оставив на ней пятно. Потом посмотрел на Баста и улыбнулся.

— Коёва, — сказал он.

— Очаровательно, — сухо сказал Баст.

Маленький Бен сунул пальцы в рот и огляделся по сторонам, уже более целеустремленно.

— Мам! — сказал он. — Ма-ма-ма-ма!

Вид у него сделался озабоченный, и он снова тихо, испуганно захныкал.

— Подержи-ка его, — сказал Квоут и встал напротив малыша. Баст подхватил малыша сзади, а трактирщик ухватил мальчика за ножки и нараспев заговорил:

Сапоги, сапожник, шей!Пахарь, в поле рожь посей!Пекарь, сыпь на булку мак,А портняжка — шей колпак!

Малыш внимательно смотрел, как Квоут делает движения, соответствующие каждой строчке: то «сеет хлеб», то «сыпет мак». На последней строчке малыш расхохотался радостным, булькающим смехом и «надел колпак» вслед за рыжим трактирщиком.

Ты лепи горшок, гончар,Сыпь в чан солод, пивовар!Мельник, на весы не жми!Детка, папку обними!

На последней строчке Квоут никакого движения не сделал, а вместо этого склонил голову набок и выжидательно уставился на Баста.

Баст стоял в растерянности. Потом до него, очевидно, дошло.