Субмарина - Юнас Бенгтсон

Здесь мало света, лампочка над обеденным столом висит высоковато и слепит глаза. Вот к чему должен был бы приложить руки хороший сын. Прийти с инструментами, за руку с внуком, выделить день. Я редко с ней вижусь. Говорю себе, что бываю здесь ради Мартина, чтобы он повидался с бабушкой. Он не любит к ней ходить. Не любит смотреть, как, словно в замедленном кино, умирает моя мать с голосом Дарта Вейдера.

Между кусками пищи и глотками кислорода мама с нами беседует.

Спрашивает, как дела Я отвечаю, что хорошо. Говорит, нам надо бы почаще приходить. Я соглашаюсь. Голос у нее грубый, надтреснутый. Говорит, что надо пригласить моего брата. Я отвечаю, что не уверен в этом. И не заканчиваю фразы. Она улыбается. Всякий раз мамин смех переходит в кашель, внушающий опасения за ее жизнь. И снова к кислородному аппарату.

Мама спрашивает Мартина, как у него дела. Он лишь кивает и смотрит в тарелку. Хорошо. Он стесняется. Не надо стесняться своей старой бабушки, ладно? И может статься, в холодильнике его ждет десерт, никогда ведь не знаешь заранее.

Она спрашивает его, как дела в детском саду. Хорошо. У него появился настоящий друг. Как здорово иметь друзей, а как его зовут? Густав. Нравится ему какая-нибудь девочка? Нет. Как, не нравится? Нет.

Я убираю со стола. Мартин не притронулся к еде, только потыкал, оставил следы своего присутствия. Умный мальчик. Я выкидываю его порцию в ведро под раковиной. Кухня грязная, как бывает у стариков. Не то чтобы заметная грязь, а такой сладковатый запах, все покрыто тонким слоем жира и пыли.

Выхожу в туалет, мочусь и ворую все таблетки, какие удается найти. Лекарства старой женщины, выписанные врачом, которому не жалко рецептурных бланков.

Когда я возвращаюсь, она все еще расспрашивает Мартина. Он чуть не плачет. Скрестил ноги под столом, один замшевый ботиночек поверх другого. Кем ты станешь, когда вырастешь? Какая у тебя любимая игрушка? Нравится ли тебе мишка, которого подарила бабушка? Он кивает, не поднимая глаз.

Я помогаю ей перебраться в кресло. Мартин садится на диван, поближе ко мне, как можно ближе. Он получил свой шоколадный мусс из холодильника. Помогаю ему снять со стаканчика фольгу. Нашел ложку в кухонном ящике, помыл и вытер о кофту. Мама очень глубоко вдыхает кислород, три раза. Вынимает шланги из ноздрей и закуривает свою красную «Сесил». Она их курит, сколько я ее помню. Если нельзя покурить, жизнь теряет смысл. И стопочку с кофе. Если всего этого не будет, можно ложиться и умирать. У мамы начинается приступ кашля. Длительный и сильный. Мартин смотрит на нее, не зная, чего ждать. Я бы постучал ей по спине, но боюсь, что рука провалится насквозь. Она выпрямляется, я даю ей кислород. Сделав пару мощных вдохов, она снова задышала. Нашла свою сигарету в пепельнице. Мы пьем кофе, курим, опрокидываем по стопочке. Мартин ест мусс. Настоящая семья.

Ей совсем не обязательно вставать, правда не надо, но она хочет, и я должен ей помочь. Стоим в узкой прихожей, она копается в сумке. Здесь пахнет сильнее, на стенах — коричневые джутовые обои.

Она дает мне двести крон, вкладывает их мне в руку. Слегка улыбнувшись, как бы говоря: это ерунда, благодарить не за что. Тут она права. На эти деньги не поешь и не уколешься. Думаю спросить, не одолжит ли она мне денег, но знаю, что откажет. Надо подождать. Она не умрет, не так быстро. Сухонькая старушка. Может прожить и без легких. На сырости, табаке и пирожных.

Она снова собирается закашлять, подносит руку ко рту. Мартин прячется за мою ногу, боится, что она снова начнет издавать эти ужасные звуки. Но все проходит. Она зовет Мартина, он опасливо выходит из-за ноги. Дает ему тридцать крон. Десятку и двадцатку. Купи себе что-нибудь. И это его деньги, он должен их на себя потратить, говорит она громко.

Мы идем к автобусной остановке. А нам снова надо будет идти к бабушке? Не скоро. Он все еще голоден. Я обещаю покормить его, когда мы приедем домой, в Тингбьерг. Или в первом попавшемся гриль-баре. Шаверма или пицца. О нет. Ему не надо тратить свои денежки, папа заплатит.

Она сказала: пошли в кровать, прямо сейчас. Давай. Мы сделаем ему сестренку. И засмеялась. Это случилось, когда я стоял в дверном проеме и смотрел, как он спит. Глаз с него не спускал. Если она засыпала, если не утаскивала меня за собой в кровать, я мог так стоять часами. Стоять в проеме и смотреть на него. Время от времени я подходил к нему, очень осторожно просовывал руку под распашонку. Прижимал ладонь к его коже. Я чувствовал, как поднималась и опускалась его грудная клетка, стучало сердце. Затем возвращался, вставал в дверном проеме и не спускал с него глаз. Другой раз я брал его за руку, слегка сжимал, не сильно, так, чтобы совсем чуть-чуть его побеспокоить, чтобы он заворочался во сне или легонько вздохнул. Потом обратно в дверной проем. Так продолжалось с рождения. Когда он у нас появился, маленький, все еще фиолетовый, глазами крутит… Схватки длились всю ночь, утром мы взяли такси до больницы. Роды шли одиннадцать часов. Она не хотела принимать обезболивающее, боялась снова войти во вкус. Одиннадцать часов, я пил кофе, держал ее за руку. Нам отдали маленького мальчика, упакованного в белое полотенце, в уголке синим напечатано название больницы. Такого маленького. Трудно представить, что вот из-за этого маленького тельца у нее вырос такой большой живот. Их отвезли в палату, она лежала на больничной кровати, приподняв ноги. Малыш с закрытыми глазами нашел грудь и присосался. Потом его положили в кроватку. Мне постелили на диванчике у стены. Она быстро уснула. Устала, мы оба устали. Он был таким маленьким, я смотрел на него, такой малыш. Так тихо дышал, что мне приходилось прикладывать ухо к его губам, чтобы услышать дыхание. Всю ночь я смотрел на него. Боялся, что он исчезнет, если я отвернусь на секундочку. Не мог представить, что такое маленькое существо может само поддерживать в себе жизнь. Надо сидеть рядом, надо свидетельствовать. Не спускать с него глаз. Смотреть, как он дышит, фиксировать каждый вздох.

Когда он плакал, она расстраивалась. Что мне сделать, солнышко, хочешь еще грудь? Ее раздражало, что я улыбаюсь. Мертвые дети не плачут. Слезы лились по его щекам.

Ей кажется, что я странный, — она так сказала. Она сказала: чудной. Это было позже. К нам пришли друзья, маленькая группа избранных, тех, кто не употреблял героин. Какие-то ее родственники. У них были подарки, и я сказал им: когда улыбаетесь, держите рот закрытым. Не показывайте зубы. Хищники показывают зубы. Улыбайтесь, не показывая зубов.

Я сказал: вымойте руки, прежде чем до него дотрагиваться.

Ночью я наблюдал за ним из дверного проема. Не спускал с него глаз.

Они сказали, что Мартин ударил маленькую девочку. Что он не хотел делиться. Что он неаккуратно ест. Выложили все сразу. Две воспитательницы. Не знаю, чего они ждут. Что я начну драться? Как Мартин? Их длинноволосый педик, помощник воспитателя, сидя на корточках, надевает какому-то малышу ботинки, а сам следит за нами. На стреме. На случай, если я вдруг сорвусь. Мартин жмется к моей ноге. Я киваю — обязательно, мол, с ним поговорю. Нельзя бить других детей, нет, нельзя. Шоколад надо есть после обеда. Я киваю. Мы еще поговорим об этом. На родительском собрании, нам придется серьезно поговорить. Я киваю. Чем бы мы сейчас ни занимались, этого явно недостаточно.

По дороге домой мы берем в прокате фильм. Достаем из холодильника и кладем на замороженные круги пиццы разные продукты: салями, сыр. Мартин в свою хочет добавить жареный лук — да пожалуйста. После еды я спрашиваю Мартина, кого он ударил.

— Девочку, — отвечает он, — очень глупую девочку.

Я ему верю.

— Почему ты ее ударил?

— Потому что она глупая.

— Она тебя дразнила? — (Мартин кивает.) — Нельзя бить девочек, — говорю я. — Даже глупых. Или которые дразнятся.

Он размышляет.

— А мальчиков бить можно?

Не знаю, что сказать. Там, откуда я родом, ты бьешь или бьют тебя.

— Нельзя бить мальчиков, если они меньше тебя. Это неправильно, так нечестно.

Он снова размышляет. Я преисполняюсь гордости, когда вижу, как в его глазах отражается мыслительный процесс. Как он созревает для ответа или следующего вопроса.

— Значит, можно бить мальчиков, которые больше тебя?

— Да. Наверное, можно. Но это не очень разумно.

— Потому что побьют тебя?

— Угу.

Умный мальчик, умный. Думает, а когда задает следующий вопрос, язык не поспевает за мыслями. Ему нравится эта игра.

— А что, если есть один маленький мальчик и он мне очень надоел? Ну, знаешь, прямо очень-очень… Можно тогда его стукнуть?

— Нет, но если хочешь кого-то побить, то лучше выбирать именно таких.

Он смеется.

— Солнышко мое, — я прижимаю его к себе, — не надо никого бить, ладно?