Досье поэта-рецидивиста - Константин Корсар

Миновал первый семестр, и подошло время сессии. Джо без особых волнений вступил в эти знаменательные времена. Сокурсники волновались, переживали. Многие что-то учили и искали, у кого переписать лекции по «Государству и праву», готовили шпоры. Глядя же на Джо, казалось, что диплом у него уже в кармане без усердных занятий. Многие сокурсники начинали верить словам Джо о самостоятельности, подозревали его в тайном штудировании томов Юридической энциклопедии. Полагали, что сессию он сдаст на «отлично».

И вот настал день первого экзамена. Студенты с волнением тянули билеты и рассаживались по аудитории для подготовки. Джо, как и остальные, взял билет, проследовал за парту. На его лице не было и тени сомнения в успешности сдачи экзамена. «Нервы – сталь!» – сказал о нём негромко один из сокурсников. «Кремень!» – добавил другой.

Минуты бежали вперёд, чуть запинаясь о косноязычность некоторых грызунов наук. Одни будущие служители Фемиды с лёгкостью сдавали экзамен, другие с такой же лёгкостью его не сдавали и выходили из аудитории. Подошла очередь Джо. Весь оставшийся курс смотрел на уверенную походку, все с неподдельным интересом наблюдали, как он не спеша подошел к столу экзаменатора, властно отодвинул стул и сел. Зал замер. Интрига должна была вот-вот раскрыться.

– Здрасьте. Я от Валентин Петровича, – тихо сказал Джо, чуть наклонившись к уже немолодому профессору, читавшему курс «Истории права».

– Что, простите? – удивлённо спросил экзаменатор.

– Я от Валентина Петровича, вам должны были позвонить, – продолжал Джо.

– Никто мне не звонил! Отвечайте на вопросы. Что там у вас?.. Мужеложство? Отличный вопрос! Начинайте! – нервно сказал преподаватель, чуть повышая голос.

В зале наступила минута молчания. Кое-кто открыл рот, и в этот момент из уст Джо вырвалось несвязное: «Эээээ… Мужеловство… Эээээ…. Мужеланство…»

Аудитория разразилась гомерическим хохотом. Смех не стихал. Экзамен Джо не сдал.

Мысли из никуда

Верх упорства – поджигать пепел.

Признание при жизни говорит о том, что ты уже мёртв.

Очернение религии – когда её превозносит чернь.

Спасибо вам за Соучастие!

Жизнь – текила. Жизнь – ты kill’a.

Rыba-COP.

l’am’v’shock’able.

Выдумщик

Родился выдумщиком я

И сотворил мирок,

Где короли глупы всегда

И я в нем одинок.

Там скрипок нет, увы, давно,

Альты не в такт молчат,

Там лжёт труба, и счастья нет,

Бьют в барабан набат.

Придумать новый? Там, где я

Кумир толпы, позёр,

Толпе пою: «Виват! Ура!»

Она взамен: «Фурор!»

Где все лишь мне фанфары, туш,

И все у ног моих,

Смотрю в глаза любимой я

И отражаюсь в них.

Нет! Лучше уж оставить так,

Как есть, и пусть сатир

Мне пропоёт в лесу один,

Мне пропоет: «Кумир!»

Я там, где барабанный бой —

В нём боль и глубина,

Эмоций бездна и любовь

В золу обращена.

На ноль делить нельзя?!

На ноль можно делить всё что угодно, хотя многие и думают, что этого делать нельзя. Вопрос в другом: зачем что-то делить на ноль? Чтобы погрузить сознание в кататонический ступор или чтобы узреть истину, которой вовсе нет, и слиться с конечной бесконечностью бытия; чтобы гениальная толпа признала тебя дураком или простофиля Бог – своим мессией?

Верно, как белые ночи, то, что дважды два не всегда равно четырём, как и то, что доброта иногда оборачивается злом, дружба – корыстью, а любовь – ненавистью. Справедливо также и то, что сумма углов треугольника может вдруг оказаться больше ста восьмидесяти градусов, а в водке меньше сорока. Вот только далеко не все в это верят с первого раза, далеко не всем хватает смелости ощутить себя не в себе, а где-то в другом, возвышенном и сюрреалистичном, а иногда и адском, на первый взгляд, месте.

Мозг и сознание человека инертны, как стоящий грузовик без колёс и соляры, они недоразвиты, но всё ещё пластичны. В сдвиге сознания с обыденных позиций, возможно, и есть истинный смысл жизни любого человека, любой обезьяны, научившейся говорить и нажимать на педаль газа. Только так творится что-то новое, так создается сама личность – отодвигая старый, нарисованный на занавеске в её мрачной каморке мирок.

Все эти Ньютоны, Ферми и Лейбницы – такие же, как и мы, простые, ничем не примечательные внешне люди, просто пренебрегшие обыденным сознанием большинства, взбунтовавшиеся, вычленившие свою мысль из оков окружающего их скелета и разнёсшие этой же мыслью, как кувалдой, сковывающую их стеклянно-оловянную эфемерность в пух и прах.

Раздвигая границы сознания, нужно дойти до абсурда, до бреда, до маразма, до верха непонимания абсолютно ясного и понимания невозможного и абсолютно нереального, чтобы, вернувшись обратно в свою сущность, не увидеть действительность и её структуру, а лишь её бредовость, понять, что она та же реальность умалишённого, только с обратным знаком.

Семья, работа, государство, политика, режим, мораль, этика – что за бред, что за игра больного разума, игра ребёнка, расставляющего кукол по своим местам, бред сознания, не делящего на ноль и свято верующего, что один плюс один равно двум. Всё, что мы видим, не существует, всё, к чему мы стремимся, лживо. Всё или ничего?

Только встав на свои собственные позиции, только разрывая порочные цепи человеческого шовинизма в природе, только отдаляясь от вдолбленных и удобных для большинства лентяев и приспособленцев идеалов можно стать человеком, человеком по сути, а не по сравнению с макакой, человеком в душе, а не в костюме, человеком-творцом, а не человеком – холодильником-телевизором…

Подели на ноль себя! Сделай невозможное! Дели каждый день и каждый час и стань бесконечностью – стань всем, иди не уставая, гори не сгорая, стань как Бог, стань Богом, стань лучше него, наконец! Это невозможно? На ноль можно делить!

n/0 = infinity (бесконечность)

Душа на ладан

Душистая смола перед иконой тлеет и дымится —

Как жизнь, что не продлить и не остановить,

Когда пора пришла душе освободиться

От тела бренного, от страсти, от обид.

Она летит перед Его очами, превращаясь в дымку,

В туман, что рассыпает по утрам росу,

В едва заметный образ, в тень немую,

В печаль, усталость, грусть и… пустоту.

Дыша на ладан, мир привычный кажется пейзажем,

Картиной прошлого, того, что не вернуть,

Мазками крупными, майоликой, карикатурой, шаржем —

Художника безвестного самозабвенный труд.

Земной наш путь, уткнувшись в камень придорожный,

Придя к финалу светопреставленья своего,

Оставил пыль желаний и страстей подложных,

Терзаний плоти, разума, но не достиг он одного.

Не пожелал найти он берег тихий и манящий,

Пройдя над бездною среди массивных скал,

И ощутить восторг и упоенье красотой непреходящей

Заката, неба, моря видом – всем тем, что взгляд его ласкал

Сам Бог, его творение немое, но живое,

Что днём парит и замирает, как и мы, в ночи.

Поют псалмы кому речитативом волны в море,

О сушу с шумом разбиваясь, пенясь, опочив.

Не смог понять он смысла, назначенья жизни бренной —

К чему стремился и к чему весь мир идёт.

Душа и тело – точно дым и ладан.

Сгорит одно навек – другое оживёт…

Недоглядела

Мои родители Лёшку недолюбливали – был он слишком своенравен, старших не уважал и к мнению их почти никогда не прислушивался. Жил, как будто знает всё не хуже взрослых, вечно уставшей матери и отца, которого никогда не видел, как будто с детства уже понимал жизнь и знал, как о себе позаботиться, знал что-то недоступное другим детям и до поры не раскрывал свою тайну. «Ишь ты! Вырос раньше времени!» – говорили с ехидством соседи. Он и глазом не вёл, только иногда делал им мелкие пакости, если начинали сильно допекать. То оконное стекло ночью разобьёт кирпичом, то кота соседского краской измажет, а чёрно-оранжевая пушистая зебра потом и весь дом, то пару палок из соседской изгороди отдерёт. Его никогда не ловили – действовал изобретательно, осторожно, с расчётом, но знали – больше некому было. И потихоньку отстали. Плюнули на него – толку от разговоров всё равно не было. Только головой качали и сетовали друг другу: «Как же у такой приличной женщины растет этакий неслух – и в кого только?!»

Никогда Лёшку никто не хвалил – казалось, не за что было. Мать одна любила и заботилась, как могла. Был он поздний и очень желанный ребёнок. А он материнской ласки всё больше сторонился, и ей, естественно, было больно – ведь старалась для него, а он всё как не родной.

Лешка рос без отца. Мать работала за двоих, поэтому времени на воспитание сына оставалось крайне мало. Да и что она могла? Сыну нужен был отец. Сильный, смелый, работящий – пример для подражания, а не скучные нудные нравоучения. С матерью отношения были не родственные. Не сложились почему-то с самого детства. Жили они вдвоём. Были родственники, но и с ними Лёшка не находил тем для задушевных бесед. Так и жил – вроде и в семье, а вроде и нет. Мать зарабатывала мало, хоть и вкалывала. Так что жил Лёшка очень скромно, если не сказать бедно. Не делал из своей нищеты проблемы, поэтому и не стремился особо её преодолеть, но и насмешек над своим материальным положением не допускал. Всё, что у него было, – это его имя и честь. И дрался он за них с самого детства с яростью. Честь в молодости – единственное, чем обладает человек, единственное, чем он дорожит. Жаль, что повзрослев он заменяет честь чем-то другим, менее значимым – деньгами, положением. Печально, что человек продаёт своё достоинство за тридцать сребреников – за домик у речки, за «счастье портных». Лёшка не продавал.