Высокая вода - Донна Леон

Если бы Мурино был женщиной, Брунетти сказал бы, что он напрашивается на комплимент, подбивает Брунетти повосхищаться предметами в лавке, чтобы таким образом разрядить возникшее напряжение.

— Был ли вознагражден ваш оптимизм, синьор Мурино?

— О, не жалуюсь.

— А ваш партнер? Как случилось, что он узнал о вашем желании призанять денег?

— О, слухами земля полнится. Шила в мешке не утаишь. — Очевидно, более пространного объяснения синьор Мурино давать не собирался.

— И вот он явился, с деньгами в руках, прося принять его в долю?

Мурино подошел к свадебному сундуку эпохи Возрождения и вытер след пальца носовым платком. Он нагнулся, чтобы осмотреть поверхность сундука, и еще раз потер пятно, пока оно не пропало. Он сложил носовой платок аккуратным прямоугольником, убрал его в карман пиджака и оперся о край сундука.

— Да, полагаю, можно сказать и так.

— А что он получил в обмен на свои инвестиции?

— Пятьдесят процентов прибыли в течение десяти лет.

— А кто ведет учет?

— У нас есть бухгалтер, который все это делает для нас.

— Кто закупает товар для магазина?

— Я.

— А кто торгует?

— Я. Или моя дочь. Она работает здесь два дня в неделю.

— Значит, вы и ваша дочь знаете, что куплено и почем, и что продано и по какой цене?

— У меня есть квитанции на все приобретения и продажи, Dottore Брунетти, — сказал Мурино почти оскорбленным голосом.

Брунетти на секунду задумался, нужно ли объяснять Мурино, что в Италии у всех на все есть квитанции и что эти бумажки имеют только тот смысл, что позволяют уходить от налогов. Ведь не нужно объяснять, что дождь падает с неба на землю или что деревья цветут весной. Значит, не нужно объяснять, что существуют налоговые махинации, особенно торговцу антиквариатом, тем более неаполитанскому торговцу антиквариатом.

— Да, я уверен, что они у вас есть, синьор Мурино, — сказал Брунетти и сменил тему. — Когда вы его видели в последний раз?

Мурино явно ожидал этого вопроса, поскольку ответ последовал незамедлительно.

— Две недели назад. Мы встречались за выпивкой, и я рассказывал ему, что планирую в конце месяца поехать в Ломбардию за товаром. Я сказал ему, что хочу закрыть лавку на неделю, и спросил, не будет ли он возражать.

— А он что?

— Совершенно не возражал.

— А что ваша дочь?

— Она занята, готовится к экзаменам. Она учится на юриста. А ведь бывают дни, когда никто не заходит в лавку. Так что я подумал, что сейчас самое подходящее время, чтобы закрыться ненадолго. Надо еще выполнить кое-какие работы.

— Какого рода?

— У нас есть задняя дверь, выходящая на канал, и она слетела с петель. Так что если мы хотим ею пользоваться, надо менять всю раму, — сказал он, указывая в сторону бархатных занавесок. — Хотите посмотреть?

— Нет, спасибо, — ответил Брунетти. — Синьор Мурино, вам никогда не приходило в голову, что у вашего партнера мог возникать очевидный конфликт интересов?

Мурино улыбнулся с любопытством.

— Боюсь, я не понимаю.

— Тогда я попробую объяснить. Его официальный пост мог помогать ему, скажем так, действовать в ваших обоюдных личных интересах.

— Я должен извиниться, но я по-прежнему не понимаю, что вы имеете в виду. — Улыбка Мурино была бы к лицу любому ангелу.

Брунетти пояснил:

— Например, вызывая вас в качестве консультанта или узнавая, что какие-то предметы или коллекции выставляются на продажу. Или рекомендуя эту лавку людям, ищущим что-то определенное.

— Нет, мне это не приходило в голову.

— А вашему партнеру?

Мурино извлек свой носовой платок, наклонился и стал оттирать очередное пятно. Когда он был удовлетворен чистотой поверхности, то сказал:

— Я был его партнером по бизнесу, комиссар, а не исповедником. Боюсь, на этот вопрос мог ответить только он.

— Но это, увы, невозможно.

Мурино грустно покачал головой:

— Да, это невозможно.

— Что теперь будет с его долей?

Лицо Мурино выражало лишь изумленную невинность.

— О, я продолжу делить прибыли с его вдовой.

— А вы с дочерью будете по-прежнему покупать и продавать?

Мурино задержался с ответом, но когда ответ прозвучал, он был не более чем признанием очевидного.

— Да, конечно.

— Конечно, — повторил Брунетти, хотя совсем с другой интонацией и с другим значением.

На лице Мурино внезапно появилось гневное выражение, но прежде чем он заговорил, Брунетти сказал:

— Спасибо, что уделили мне время, синьор Мурино. Надеюсь, ваше путешествие по Ломбардии будет успешным.

Мурино оттолкнулся от сундука и пошел к двери, чтобы вернуть Брунетти зонтик. Он взял его за еще сырую ткань и протянул комиссару ручкой вперед. Потом открыл дверь и вежливо придержал ее для Брунетти, потом тихо закрыл ее за ним. Брунетти стоял под дождем и пытался открыть зонтик. Когда это удалось, внезапный порыв ветра попытался вырвать его у комиссара из рук, но он усилил хватку и повернул к дому. За все время беседы ни один из них не произнес фамилию «Семенцато».

Глава 16

Проходя по залитой дождем площади, Брунетти размышлял над тем, как мог Семенцато доверить такому человеку вести учет всех покупок и продаж. Брунетти, конечно, приходилось встречаться и не с такими странностями, и он не забывал, что знал Семенцато, так сказать, в ретроспективе, то есть не слишком хорошо. И все же, неужели он был настолько туп, что верил на слово антиквару, самой скользкой из тварей? Тут внутренний голос, который ему не удалось подавить, добавил: «И неаполитанцу впридачу». Ни один дурак не купится на их сказки, точно. Но если главная прибыль шла от ворованных или поддельных вещей, тогда выручка от законной торговли не имела значения. В таком случае Семенцато не требовал бы ни письменных, ни устных отчетов о том, по какой цене куплен и по какой продан тот или иной шкаф или стол. Задумавшись о прибылях, потерях, стоимости, то понял, что не имеет никакого представления о рыночной цене предметов, которые, по словам Бретт, пропали. Он даже не знал, что это были за вещи. Ладно, подождет до завтра.

Из-за все усиливающегося дождя и угрозы наводнения улицы были странно пустынными, несмотря на то, что как раз было время, когда большинство венецианцев должно спешить домой с работы или выскакивать из дому, чтобы купить чего-нибудь в последнюю минуту перед закрытием магазинов. Брунетти шел по узким улочкам, радуясь, что ему не нужно то и дело отклонять свой зонтик, пропуская людей ростом пониже с их зонтами. Даже широкий горб моста Риальто был до странности пуст. Многие ларьки пустовали, ящики с фруктами и овощами убрали заранее, хозяева сбежали от промозглого холода и непрерывного ливня.

Он с силой захлопнул за собой дверь парадного: в сырую погоду замок начинало заедать, и тяжеленную дверь можно было закрыть или открыть только с большим усилием. Он несколько раз встряхнул зонтик, потом сложил и сунул под мышку. Правой рукой он взялся за перила и начал долгий подъем до квартиры. На первом этаже синьора Буссола, глухая вдова адвоката, смотрела telegiornale, что означало, что всему этажу придется слушать новости. Она конечно же смотрела новости первого канала: эти радикальные леваки и коммунистическое отродье со второго канала не для нее. На втором этаже у Росси было тихо; это значило, что ссора закончена и они в задней части дома, в спальне. На третьем царило молчание. Молодая чета въехала туда два года назад, купив весь этаж, но Брунетти мог пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз он встречал кого-нибудь из них на лестнице. Про мужа говорили, что он работает для города, хотя никто не знал точно, что он делает. Жена каждое утро уходила и возвращалась в пять тридцать пополудни, но никто не знал, куда она ходит и чем занимается, факт, который Брунетти считал сверхъестественным. На четвертом этаже были только запахи. Амабиле редко выходили, но на лестничной площадке вечно витали восхитительные искушающие ароматы еды. Сегодня, кажется, они ели capriolo[30] с артишоками, хотя, может, и жареные баклажаны.

А дальше была его собственная дверь, сулящая покой. Каковой продолжался ровно до того, как он открыл дверь и вошел. Из глубины квартиры он услышал всхлипывания Кьяры. И это его маленький спартанец, детеныш, который почти никогда не плакал, озорница, которая не роняла ни слезинки, когда ее наказывали, лишая самого желанного, ребенок, который однажды сломал запястье и сидел без слез, хотя и бледный, пока его гипсовали. И она не только плачет, а рыдает.

Он быстро прошел по прихожей в ее комнату. Паола сидела на кровати, обнимая и укачивая Кьяру.

— Ну детка, по-моему, мы ничего не можем сделать. Я приложу лед, но придется ждать, пока перестанет болеть.

— Но мама, он болит. Очень болит. Неужели ты не можешь сделать, чтобы перестало?