Мечта пилота - Михаил Водопьянов

Не удовлетворяясь этим, Егоров установил медные змеевики в масляных баках. Пользуясь горячей жидкостью работающих моторов и своей помпой, он всё время поддерживал нормальную температуру смазочного, не имея неприятностей и с этой стороны. Во время стоянок ему не приходилось спускать масло из баков и нагревать его перед полётом.

Оборудованный по предложению Егорова "Г-2" получал весьма ценную в сложных условиях стоянки на полюсе способность – сняться с льдины и пойти в воздух почти немедленно. Поэтому бортмеханик с полным правом подтрунивал над рассказами о том, как северные лётчики порой сутками бились над запуском застывшего мотора какого-нибудь "Р-5" – мухи по сравнению с "Г-2".

В первые же дни стоянки на полюсе на острый язычок Егорова попал Слабогрудов. Бедный радист, у которого "ястребок" Шевченко отнял безраздельную власть над "крышей" самолёта, был вынужден снять стационарную жёсткую антенну с крыльев "Г-2". Теперь при всякой смене места стоило только сесть самолёту, как грузный Слабогрудов, по выражению Егорова, "выкатывался колбасой" из кабины и принимался долбить во льду лунки, чтобы вморозить штанги временной антенны. Егоров всегда помогал ему в этом кропотливом деле, не упуская случая отпустить несколько острот по поводу "неудачных паутинников, готовых вморозить в лёд телефонные столбы по всей трассе полюс – Тихая". Слабогрудов отшучивался, но всё же соглашался, что долбить лёд, вмораживая или освобождая штанги, – удовольствие маленькое. В конце концов Егоров предложил протянуть стационарную антенну на фюзеляже. Это предложение, осуществлённое Слабогрудовым, оказалось вполне жизненным и избавило радиста от частых "ледово-горных работ".

Обычно при хорошей погоде наиболее напряжённой была первая половина дня. К обеду всё население полюса собиралось во вместительной пассажирской кабине "Г-2".

Где-то под мотором горел примус, наполняя кабину приятным теплом. Благословляя Егорова, все с удовольствием разоблачались, сбрасывая с себя полярную одежду. Здесь умели ценить тепло!

После обеда каждый усаживался в удобное кресло. Перед креслом маленький откидной столик. В эти часы, по раз и навсегда установленному правилу, экипаж пользовался заслуженным отдыхом. Нарушалось это правило только в случае шторма, но, к счастью, штормы в это время года здесь были довольно редкими гостями.

…Сегодня, как и всегда, воспользовавшись часом отдыха, профессор Бахметьев продолжает свой обычный нескончаемый спор с метеорологом Байером. Канин и Егоров передвигают шахматные фигуры. Бесфамильный склонился над синоптической картой. Слабогрудов ни на минуту но отходит от своей рации. Сейчас он что-то рассказывает любопытному Уткину. Пользуясь "своей" рацией, журналист и здесь, на полюсе, не даёт ему покоя.

Между тем, учёные продолжают свой спор в повышенном тоне. Их возбуждённые голоса заставляют всех насторожиться: значит, будет что-нибудь интересное.

– Нет, – слышится надтреснутый голос старого профессора, – нет, вы не правы. Вы забываете о законе Гофмана. Этот изумительный учёный достаточно ясно раскрыл загадку образования тёплых течений в стратосфере. Работы Шокальского окончательно доказали существование гималайской отдушины…

– Какой отдушины? – заинтересовался Шевченко.

Воспользовавшись тем, что профессор на минуту отвлёкся, Байер дал волю своему красноречию:

– Шокальский – не авторитет, профессор. Я в корне не согласен с ним. По моим наблюдениям ветры здесь неустойчивые, хотя большинство и дует с востока. Но это внизу, а по шаропилотным наблюдениям, например, на высоте тысячи метров ветер меняет своё направление примерно на девяносто градусов, а иногда даже и резче. Помните – вчера мы пускали шар до шести тысяч метров. Он показал нам три слоя совершенно различных течений. В будущем лётчики всегда будут летать через полюс при попутном ветре…

– В будущем, – заметил Бесфамильный, – мы будем летать на стратопланах со скоростью тысяча пятьсот – две тысячи километров в час. Я ещё испытаю это удовольствие – позавтракать в Москве, а пообедать в Нью-Йорке.

– Поскорей бы наступало это будущее, – вмешался Шевченко, так и не получивший ответа на свой вопрос. – Уж я-то больше всех заинтересован в этом: моя девушка живёт в Хабаровске, и я бы к ней из Москвы каждый день летал на свидание!

– Позвольте, позвольте, Шевченко, – возмутился профессор. – Это никак не относится к делу… Как вам не стыдно, молодой человек! – неожиданно с новой силой набросился он на ничего не подозревающего Байера. – Стыдитесь! Шокальский для вас не авторитет? Это просто возмутительно. Я предполагал, что ваша компетентность в вопросах…

– Простите, профессор, – рискуя показаться невежливым, перебил его Бесфамильный, – я вот разбираюсь в синоптической карте и прихожу к выводу, что погода не предвещает ничего хорошего. А это, согласитесь, сейчас важнее защиты авторитета уважаемого профессора Шокальского.

Бахметьев взял карту из рук Бесфамильного. Вначале, по инерции, он всё ещё бросал негодующие взгляды на Байера, как бы собираясь окончательно разделаться с ним, но скоро карта поглотила всё его внимание.

– Как вы думаете, – спросил Бесфамильный, – имея такие прогнозы, сколько мы можем ещё пробыть на полюсе?

– Я лично готов пробыть здесь сколько угодно, хоть год, – не задумываясь, ответил профессор. – Нам хватило бы работы!.. Но карта действительно тревожная. В этих местах погода скоро начнёт портиться. Это бы ещё ничего, да Тихая может вскрыться, и наш аэродром вынесет в открытое море. Видимо, придётся убираться отсюда не позже чем через десять суток, иначе ледокол будет вынужден искать льдину для посадки наших самолётов.

– Нет, спасибо! У ледокола на нашей махине не сядешь…

Карта пошла по рукам. Все с тревогой всматривались в неё. Опасаясь, как бы это не вывело коллектив из необходимого равновесия, Бесфамильный поспешил переменить тему.

– Оставим пока это, – сказал он. – У начальника экспедиции есть более точные данные о состоянии льда в бухте, и он нам сообщит, когда нужно будет вылетать. Меня сейчас интересует другое: есть ли ещё где-нибудь поблизости острова, кроме тех, что заметил Блинов?

Профессор задумался. Видимо, этот вопрос не являлся для него неожиданным. Что-то прикинув в уме, он начал издалека:

– Не всё ещё изучено на земном шаре. До нас полюса никто серьёзно не обследовал. Одни предполагали, что здесь находится действующий вулкан, другие утверждали, что полюс – это покрытая вечными льдами земля. Мы же кое-что видели, кое-что знаем наверное, и нам здесь уже было и жарко и холодно! Судя по нашим наблюдениям, полюс – это море, имеющее местами неизмеримую глубину и покрытое толстой корой векового льда. Но у меня на этот счёт есть свои соображения, и я берусь утверждать, что в районе полюса всё же найдётся немало мелких островков, о которых ещё не знает мир. Я, например, предполагаю, что самый полюс и окружающая его площадь в несколько сотен тысяч квадратных километров покрыты вечными льдами, которые обладают замечательной способностью – не расти, не увеличиваться. Вы спросите: почему это происходит? Законный вопрос! Я думаю, потому, что полюс за лето расходует льда ровно столько, сколько он накопил за зиму. Расходится же отсюда лёд по всем направлениям, между открытыми и неоткрытыми островами, окружающими полюс неровным кольцом. Само собой разумеется, что кроме этого летом лёд ещё интенсивно подтаивает снизу…