Журнал Наш Современник 2008 #10 - Журнал современник

Распусти ты меня по жилам,

Но хозяину не служила

Никогда. Вот гламурная ложь -

Накопление капитала… Только мало ему, всё мало "Толстобрюхому богачу". Он жирок отсосал в салоне, Приложился к святой иконе, И уверен, я тоже хочу Помотаться по куршавелям, Сделать пилинг, Монэ, Боттичелли, Прикупить пока не успели, Откупную собрать палачу. "Надо ставить реальные цели". Я таких вершин не ищу.

"Только каждому по заслугам Будет дадено". В это верю. И не смыть ни греха, ни позора Ледяною крещенской водой. Ни пешком, ни четвёркой, цугом Не пролезть похудевшему зверю Сквозь ушко одно золотое, Кошелёк не возьмёшь за собою.

Что успех? — напускная гордыня, Жизнь песком проскользнёт между строчек, И, как в зеркале, в сытом сыне Отразится трусливый отец. Пусть совсем умирать не захочет, Заморозит в заморской машине Мозг, желудок и пару почек И преставится, наконец…

Иркутск

ПАван Петрович с утра был оживлён. Хоронили его врага. Он уже успел j/± позвонить в редакцию "Правды" и одному депутату, чтоб сообщить свой

экспромт:

Хоронят главаря — я тоже плакал: Как жаль, что сам, а лучше б — на кол!

Ему посоветовали оформить в письменном виде.

— Бюрократы! — обозлился Иван Петрович. Марья Афанасьевна вздохнула:

— А ты думал! Они на джипах разъезжают, твои коммунисты. Больно им надо.

Жили Кочетовы в тесной квартирке на окраине. Детей, слава Богу, вырастили. Иван Петрович расхаживал по комнате, приговаривая: Так… так…

Ты чо, как зверь в клетке? — окликнула жена. Она лениво потянулась к телевизору. На всех каналах шло прощание с телом.

СУРНИНА Ирина родилась на Алтае, в городе Рубцовске. Работает в оркестре. Учится в Литературном институте им. А. М. Горького. Печаталась в "Литературной России", "Литературной газете", журнале "Наш современник". Член Союза писателей России

— Убери его! — буркнул муж, но потом и сам стал посматривать.

"И область даст ему… и воскрешение живота-а-а, и Отец все вины да разрешит его-о-о-о…" — тянули по телевизору священники, сменяя друг друга. Их белая парчовая масса хлопотливо шевелилась вокруг гроба, как врачи в ЦКБ.

Тёмные государственные пиджаки стояли со свечами и так. Старый костяк и молодые с гладкими утончёнными лицами. Вдову, напоминавшую черепаху Тортиллу, зачем-то вытащенную из болота, поддерживали две дочери. Одна больше похожая на папу, другая — меньше. Мать цеплялась старой веснушчатой рукой за похожую.

Виновник церемонии был не очень доволен происходящим. Кто-то заставил вытянуться в неудобной позе, отчего голова казалась серым стручком с застывшими мыслями-горошинами. Тело стало новым и очень твёрдым. Впрочем, это не имело значения — он всё позабыл. Иногда, правда, всплывал деревенский домик с синими наличниками. А сам, казалось, превратился в летающие глаза… но какая-то сила, как прищепкой, пристёгивала к этому неприятному телу, укрытому трёхцветным флагом.

"За упокоение новопреставленного первого президента России… Идеже праведники упокоятся милости у Бога нашего проси-и-и-им… " Упокоиться и вправду хотелось: он то взлетал шариком от ветерка, шевелившего волосы на холодной голове, то снова опускался. От этого становилось неустойчиво и тревожно.

Старейший член Синода допел в микрофон, и весь хор взревел: "Вечная памя-а-а-ать".

"Сегодня день национального траура, — защебетала ведущая, — в России приспущены государственные флаги", — и на экране замелькала вяло болтающаяся на шестах материя.

Замельтешили представители культуры. Запестрела хроника. Вот он, улыбчивый студент Политеха, с трещинкой на полной губе. Вот в каске на производстве.

Иван Петрович смотрел и вспоминал, как тот ездил на автобусе без охраны, заходил в магазины, где могли обвесить и обложить. Мол, простой, с народом. Потом, как того кое-как избрали президентом, Иван Петрович гулял по Александровскому саду. Вдруг подкатил кортеж, выскочили охранники, и президент понёс цветы к Вечному огню. А тут к нему бабульки по старой памяти:

— Как жить-то, Борис Николаич? Всё дорожает!

— Работать надо, — буркнул и скрылся в машине.

В телевизоре в это время Ельцин утопал в волнах народной любви. Вот он с американскими приятелями. Английская королева в брильянтах на сморщенной шее опирается ему на руку. Наконец, с римским папой. И всюду его знаменитая уральская улыбка. Сам крепок, ладен. Эдакий сибирский боровичок, "первый настоящий мужик во власти", — комментируют.

— А главное достижение, чта-а-а большевистская, тоталитарная, коммунистическая система была сломлена. Свобода человека, гражданина, страны. Создана, панимаш, новая Россия, и уже поворота не будет.

Диктор продолжала выщёлкивать текст: "В 1987 году именно он открыл вход на кладбище", — получалось неожиданно правдиво… "Здесь, на Новодевичьем, похоронены Маяковский, Шукшин, жена Горбачёва", — кивала гладенькой тёмной головкой.

Камера поползла по лицам. Ивану Петровичу стало душно. И вдруг он увидел вместо старого, ковыляющего Буша и хихикающего Клинтона совсем другие лица. Толпа 93-го года прошла гудящей массой и остановилась.

Иван Петрович спал дома по три часа — и снова к Дому Советов. Его десятый отряд. Костры, стихи… Помнил, как вжимался в асфальт. Две пули, гаденько тренькнув, отскочили рядом. Телеграф, почту, телефон профукали. Рано радовались в Останкино… Перед ним плоско застыл асфальт. Встанешь, и он плашмя лезет в лицо. Сосед не поднялся. "Гады!!!" — кричало внутри, когда из подвала ночью в целлофановых мешках вытаскивали убитых. По слухам, две тысячи.

А на экране похороны закончились. Военные долго возились с флагом, никак не получалось аккуратно сложить. Наконец, отдали вдове. Потом чётко козырнули и отошли. Зенитки дали залп, так что все вздрогнули. Остался мирный холмик, над которым по-глупому просто пели в тишине птицы. Да за оградой странная, непонятная страна, зачем-то хотевшая жить.

СТЕКЛЯННЫЙ СНЕГ

Всю обратную дорогу серо и долго тянулся завод "Серп и Молот". Его тревожное молчание не заглушалось тяжкими шоссейными "КамАЗами" и шустренькими легковушками. Остановленный и окаменевший, он помалкивал, Инна тоже. Только что она вышла из своего вагоноремонтного, стараясь не вдыхать выхлопного духа. Поднялась в стеклянный переход, отступая от стекольных обломков и остатков пищи. Будто кто-то назло пил, бил и слабо закусывал. Шоссе под ногами ровно гудело, разноцветные машинки, как заведённые, неслись плотными рядами. И была некая даль за мутным стеклом. И было в высоте что-то хорошее, отчего расправлялись душевные складки. Но потом — такая же лестница вниз, уваленная кучками мусора, зима и скорый Новый год.

Сегодня им выдали зарплату. И если бы не редкие встречные и не тупые толчки ветра, то на лицо бы выбежали маленькие, злые слёзы. А так они остались внутри. Просто глаза круглились и съезжались брови. Ветер давно продул дешёвое пальто. Открытое лицо краснело и дубело. Если бы хоть наелась. А ведь была в столовке.

Распаренная повариха ловко шмякнула пару ложек водянистого пюре, а сверху набросила котлетку, придерживая её на лопатке пальцем. Ну почему пальцем? Что они, не люди? Но она смолчала. В плотной спецовочной очереди никто и не думал поправлять кухарку. Тоже, нашлась барыня. От винегрета на выщербленной тарелке несло общественным питанием — тем особым равнодушием и недобором. Так, наверное, пахнет еда в детдомах, казармах, больницах — везде, где ты не нужен. Тычась алюминиевой вилкой в пресные свекольные кубики, она познала тоску громадного пространства, набитого вокзалами, вагонами. И повсюду тревожно пахло одиночеством в общей тесноте. Сделанные ими вагоны катили куда угодно, но везде ждало одно и то же.

Ей почему-то захотелось в свою тихую Калугу, где вечерами видно розо-венькое небо. Где можно было долго идти вверх и вниз по чистой осугроб-ленной земле вдвоём. Они тогда зачем-то бродили и остановились у замершей церквушки. "Не работает, на ремонте", — лениво протянул сторож и исчез в поздней синеве. А они жадно припали друг к другу. Руки его пробирались под шубу к тёплой мякоти её тела.

А теперь она шла одна. Дорожка вдоль завода оплыла льдом, и почти у моста, где спуск, Инна оскользнулась, чуть не упав, но удержалась. В лицо и за спиной смеялась реклама. У восточного ресторанчика, широко расставив ноги, стоял задумчивый Ильич. Над ним беспокойно пролётывали тёмные птицы. "В "Москве" огромный выбор подарков и аксессуаров", — неслось в метро. Она представила, как ходят по этой самой Москве, придирчиво подбирая вещи, настоящие москвичи — те, кто умеет зарабатывать. Например, их начальник из Воронежа. Сумел же купить к Новому году плазменный телевизор, "Газель". Приедет в свой загородный трёхэтажный домишко и будет там тетёшкаться с внучкой. Говорит, она у него такая забавная: маленькая, а уже кокетливая, как настоящая женщина. Он не знает даже, что ей подарить.