Литература как социальный институт: Сборник работ - Борис Владимирович Дубин

Нельзя сказать, чтобы эти проблемы никем не осознавались. Необходимость принципиально новых разработок, прежде всего – парадигмального характера, была отчетливо выражена руководством сектора социологии книги и чтения ГБЛ. В то время (конец 1970‐х гг.) этот коллектив являлся головной научной организацией в области социологии чтения и обладал колоссальным преимуществом перед всеми другими подразделениями – в его распоряжении была созданная тогда же всесоюзная сеть базовых библиотек (более 300), которая позволяла регулярно снимать надежную информацию о чтении в стране. Правда, то были данные о чтении «низов», т. е. самом широком и наименее квалифицированном читателе массовых библиотек. Посетители и абоненты библиотек этого рода характеризуются минимальным диапазоном каналов получения литературы и, соответственно, выбором.

Острота исследовательских проблем была тем большей, что ряд масштабных работ, проведенных перед этим, – «Книга и чтение в жизни небольших городов» (1968–1973), «Книга и чтение в жизни советского села» (1973–1975), «Динамика чтения и читательского спроса в массовых библиотеках страны» (1976–1983) и ряд других – не привели к углублению имеющихся представлений о характере и процессах массового чтения, а лишь повторили уже полученные данные (особенно это заметно в отношении повторяющихся замеров «Динамики чтения…»). Обрушившиеся на исследователей громадные массивы информации в известной степени привели к параличу собственно аналитической работы, лишили их способности как-то ориентироваться в ней. Налицо был явный методологический и теоретический кризис, связанный с отсутствием средств интерпретации и объяснения.

Попытки выйти из него, поиски других возможностей привели в 1978 г. в рамках сектора социологии к созданию отдельной исследовательской группы, занявшейся разработкой теоретико-методологических проблем социологии литературы и чтения. Ее исходной задачей стало рассмотрение процессов обращения литературы в обществе в качестве специфического социального института, обладающего своей собственной структурой и ресурсами – литературной культурой (канонами, традициями, авторитетами, нормами создания и интерпретации литературных явлений и т. п.). Методологически работа строилась как синтез проблемных разработок, ведущихся в разных предметных регионах социологии – социологии знания и идеологии, культуры и модернизации, литературы и социального изменения, но основой и материалом стало все то, что уже было накоплено мировой наукой в области социологии литературы. Собственно, исходя из этих общих установок, была составлена, сконструирована проблемная карта дисциплины, опирающаяся на учет более чем 5 тысяч работ в этой и смежных областях[106]. Была начата также и собственно историческая работа, касающаяся динамической структуры литературной культуры, литературной социализации (анализ смены школьных программ по литературе за сто с лишним лет), включая работы зарубежных ученых (М. Дарендорф, А. Марея, Ф. Хебеля, Ф. Дантона, Ф. О’Делл, Р. Штаха, А. Киприотакиса и др.). Анализировались и сами концептуальные подходы и их теоретическая эволюция.

Но первое, с чем пришлось разбираться в этой связи, – рутинная идеология литературы разных групп, анализ противопоставления «настоящей», «серьезной» литературы и «массовой», «низовой», «низкопробной» и проч. Обычные литературоведческие оценки и категории оказались неработающими применительно к анализу массового чтения, поскольку они лишь фиксировали социальную дистанцию между наиболее подготовленными читателями, специалистами-экспертами и широкой публикой. Равным образом, опыт зарубежных исследователей (культурологов, социологов, социальных историков литературы и т. д.) и отечественных ученых свидетельствовал, что не существует каких-либо конструктивных особенностей «массовой» или «элитарной» литературы, что дело заключается скорее в ценностно-тематических, фазовых моментах, в социальном восприятии и толковании текстов, нежели в каких-то качественных принципиальных элементах их организации[107].

Такой вывод заставил пересмотреть и сам подход и аппарат социологических исследований чтения и литературы. Настоящая работа явилась первой попыткой включить литературу в общий социологический (структурно-функциональный по своим методологическим установкам) анализ механизмов социального воспроизводства. Она написана в 1980 г. и легла затем в основу ряда уже собственно эмпирических разработок и исследований по социологии литературы и чтения, каналов распространения литературных образцов и т. п.[108] Кое-что из деталей массового чтения 70‐х годов, на которых строилась эта интерпретация, уже устарело, но основная идея возможности объяснения литературных явлений на базе собственно социологических концепций (модернизации, урбанизации, непрерывной социализации и т. п.) представляется работающей и способной к развитию и дополнению. Да и в общем плане успех последних телевизионных сериалов, вроде «Рабыни Изауры» и т. п. тривиальных образцов, свидетельствует о том, что здесь может быть многое использовано для изучения массовых эстетических феноменов. Статья публикуется с сокращениями.

Город, социализация и письменная культура

Практикуемые в настоящее время исследования чтения, как правило, ограничиваются лишь феноменологическим уровнем анализа: указанием количественных параметров чтения – распространенности, интенсивности, частоты контактов с источниками и т. п. Лишь в редких случаях исследователи ставят перед собой задачи морфологического анализа системы литературы: описания устойчивых структур социального взаимодействия по поводу литературных текстов и выявления ее элементов, ролей, групп, институтов и проч. Как правило, в поле внимания попадают отдельные элементы или аспекты этого взаимодействия: читатели определенного типа литературы, функции библиотеки, потребительский спрос на книги определенного рода и т. п. Такая ситуация объясняется прежде всего ведомственными задачами исследователей, не разделяющих четко аналитические и практические установки при изучении чтения в стране. Более того, собственно теоретические, познавательные цели всегда отступают перед «необходимостью повысить эффективность работы» того или иного учреждения культуры. Это понятно, поскольку тех, кто проводил такого рода исследования, в первую очередь озадачило отсутствие необходимой информации о чтении. Соответственно, и вели их педагоги и библиотекари, связанные профессиональным долгом просветительской и воспитательной работы в массах, а следовательно, весьма оценочно относившиеся и к самим литературным образцам (что отразилось на разработке проблемных сфер и концептуального языка), и к восприятию их читателем. Поэтому ничего удивительного не было в том, что язык описания включал прямые оценки, т. е. был непосредственно связан с задачей развития читательских вкусов, пропаганды книги, а стало быть, анализом восприятия и, соответственно, типов его, начиная от «полного» и «правильного» до «неполного» или «дефектного».

Такая нерасчлененность позиций изучавших чтение специалистов делала невозможным понимание целостной системы функционирования литературы в обществе, поскольку квалифицировала массовое читательское или нечитательское поведение как «неразвитое» в сравнении с нормами поведения группы, к которой принадлежали или с которой идентифицировали себя сами исследователи. Тем самым закрывались и возможные подступы к изучению этих явлений.

Напротив, уже морфологический анализ литературной системы предполагает как выявление роли чтения (литературы) в рамках всей социальной системы, так и исследование структуры самой литературной системы и ее канонов (литературной культуры). Практически до последнего времени не ставилась и задача функционального значения литературы различного типа – изучение способов фиксации и трансляции культурного содержания, представленного в литературных конструкциях самого разного типа.

Цель подобного функционального анализа – установить не только взаимосвязь определенного культурного содержания (ценности, проблематизируемой в литературном образце) и самого способа записи (фиксации образца), но и возможные трансформации этой взаимосвязи или ее виды, а также влияние этих модификаций на организацию социокультурного пространства общества.

В отличие от ставших уже привычными в исследованиях культуры подходов, ставящих целью определение объема и структуры «культурных потребностей» населения, мы хотим предложить в некотором смысле альтернативную схему анализа. Исходным положением при этом является понимание литературы как продукта деятельности специализированной профессиональной группы – продуцирование, с одной стороны, и тиражирование, с другой, – ценностно-нормативных образцов, воплощающих в себе специфическое опосредование альтернативных культурных или социальных норм и ценностей. Последние признаются существенными в «реальном» бытии, в определенном материале – литературных формах. Мы исходим из того, что не наличие универсальных, «родовых», эстетических, познавательных, гедонистических, эвадистских и т. п. потребностей удовлетворяется соответствующей литературой и вызывает ее, а наоборот, литература как совокупность весьма специфических аксиоматических форм, определяющих порядок и условия культурного и социального взаимодействия различных групп, может оказаться адекватным средством упорядочения действительности. Признанная другими группами ее эффективность выражается как «потребность». Исследователю, таким образом, остается описать лишь содержательные структуры и механизмы ценностной редукции, стоящей за этими формами.

В качестве базового социального процесса, теоретическая модель которого в наших построениях будет играть роль объясняющего основания (ею