Зимняя война - Елена Крюкова

О, какое общее оживленье, шевеленье, перемигиванье, переглядыванье, кое-кто и подпрыгивает, как дитя, сыплются прибаутки, полощутся восторги, похабные шуточки повисают в спертом воздухе залы, как соленые рыбки на леске, — и множество глоток исторгает шум, крик, ропот: «Играть, играть!.. Как играть?.. Тише, слушайте, Воспителла что-то опять предлагает интересненькое, — вниманье!..»

Она, раскачиваясь на высоких каблуках, развела руки в стороны. Так стояла, запрокинув голову. Выждала паузу, как хороший оратор или актер.

— В Клеопатру!

«Как, как?..» — «В Клеопатру?!..» — «Что-то новенькое!..» — «Что-то чудненькое, дивненькое придумала наша уникальная хозяюшка…» — «Ох уж этот ее очередной фортель!..» — «О, она циркачка на славу. Таких поискать…» — «В Клеопатру — это как?..» — «Надеюсь, это без крови и пыток?.. сейчас ведь модны в высшем свете всякие ужасы…» — «Это что-то вроде фантов, должно быть!..»

Ропот толпы. Гулкий рокот людей. Пошлый клекот наседок и береговых чаек. Люди, вы не птицы. Люди, вы не звери. Вы — лучше?! Вы — хуже…

— Все просто. Все очень просто, люди. — Она так и стояла с разведенными руками, как живой крест. Черное платье, ослепительно белая кожа груди и рук. Розовое лицо. Щеки, как у младенца. Сколько ей лет? Такие возраста не имут. — Вам скучно?! Вам все обрыдло?! Вам голодно, холодно… или, наоборот, вам сыто и тоскливо?! Вы видите — меня?! — Раскинула руки еще шире, Распятием. — Вы завидуете — мне? Тому, что я богата, молода, красива, тому, что мне все ваши несчастья — по хрену, и ваша Зимняя вечная Война тоже, тому, что у меня… нет ни одного из ваших увечий, которыми вы покрыты как коростой… проказой… завидуете, знаю!.. тому, что я могу подойти к пустому и голодному вашему русскому прилавку, наклониться радостно с высоты своего роста, со своих каблуков от Диора — четырнадцать сантиметров!.. — ко всей очереди, мрачной, барачной, детдомовской, санитарской, солдатской, — и сказать ей: «На, очередь, иди купи себе масла и сыра в Ирландском маркете, детей накорми, пусть за меня помолятся, если вы их еще молиться на ночь учите…» — и швырнуть на прилавок тысячу долларов, как… вот эту чашку — об стену!.. Игра в Клеопатру проста, ребята! Кто меж вами купит ценою жизни ночь мою? Вот и вся игра. Что тут говорить. Поняли?!

Гробовая тишина. Молчат как убитые. Ощущенье, что в черной комнате не люди, а трупы.

Она обвела всех глазами. Лех глядел на улыбку царицы — на ее ярко накрашенные губы. Глаза женщины блестели бешено. Она бешеная. Она — одна, а одиночество невыносимо. Она пошла ва-банк. Кто ей ответит?

Молчанье сгущалось. Черный мед молчанья стоял в черной банке роскошной залы. Лех шагнул вперед. В сумасшедшей игре под названьем «жизнь» важно ДЕЛАТЬ ход, какой — неважно. Он делает шаг вперед.

— Я так и знала, что ты подойдешь ко мне, уркаган порезанный!.. — Она схватила его за руку и сверкнула глазами в гостей. — Ты ведь смерти не боишься, да?.. ты ее сам сколько раз видал в гробу в белых тапочках… Люди, слышите?.. Вид смерти — то есть способ умерщвленья — каждый избирает сам! И сообщает нам всем! — Она побледнела; румянец сошел вдруг, резко, сразу. — И мы — коллегиально! — решаем… среди нас ведь есть убийцы профи, палачи… ну что вы, что вы, не стесняйтесь, право, это же сейчас не такая уж страшная тайна… не делайте из всего тайны, господа… тайну давно пропили и прожрали… и про…рали благополучно… Да что ж вы, мужики!.. неужели никого больше не найдется среди вас, трусы… Или Прекрасная Женщина… — она обвела всех горящими, безумными глазами, из карих ставших огненно-рыжими, кошачьими, — …не такая уж великая награда за бесславную… серо, вяло, дерьмово, х…во прожитую… идиотскую, слюноподобную, квелую, мусорную вашу жизнь?! Ну?!

Молчанье. Они все молчат, эти люди. Они испугались. А ты, Лех, бери ее за руку. Видишь, она вся дрожит. Вот сейчас она по-настоящему красива.

Она подняла к нему лицо.

И так, лицом к лицу, стояли они.

— Идем, смертник! — Ее голос обрел спокойствие и насмешливость. — Не дрейфь. Я лучше, чем Клеопатра. Ты сам увидишь… почуешь. Я дешево не продаюсь. А умереть — наплюй: если понадобится, я сама тебя убью, ты и не почувствуешь. А эти?.. — Она махнула рукой на публику, ощерилась, глумясь. — Пусть пьют и гуляют. Дивятся тебе, сумасшедшему, и нашей кровавой игре. Еще далеко до утра. Что ты оглядываешься?.. Ты поджидаешь тут кого-то?.. Брось. Плюнь. Это наша первая ночь.

Он сжал ее плечи. Пальцы вмялись в телесную белую яблочную мякоть.

— И последняя.

— Последняя?..

Резкий стук в дверь. Кое-кто из гостей аж присел от внезапности.

Затихли. Сбились в кучку. О, гости, а вас на самом деле и совсем немного. А с виду казалось. Вы боитесь открыть. Стук повторился, громкий, страшный и упорный. Женщина по имени Воспителла стояла не двигаясь, и ее глаза тоже остановились. Те, кто был за дверью, не стали ждать. Дверь выбили ногой.

В темную залу ворвались четверо — в светонепроницаемых, как у слепого Стива, очках, в черных перчатках. В кулаках застыли наставленные в толпу гостей револьверы. Воспителла, ты знаешь, чем отличается кольт от парабеллума? А вальтер от браунинга? А я знаю. Я на Войне всему обучен.

Четверо в черном держали револьверы у самых человеческих лиц. Усатый парень с котиным лицом повалился на пол — потерял сознанье. Ах, обморок. Ну и мужик нынче в Армагеддоне пошел. Барышня кисейная. Черные кольты не тряслись, не дрожали в кулаках. Тот, кто был ближе всех к Воспителле, бесстрастно блестел чернотой очковых стекол, обдавал холодом улыбки. Дуло его кольта почти касалось лба женщины.

Она глядела прямо в сердцевину черных круглых стекол.

Важно выждать время. Важно его выиграть.

Она заслонила Леха спиной. Он съежился, спрятался за ее лопатками. «Туда, туда, — сказала ему спина, — прямо и направо. Там дверь в спальню. Она захлопнута, но не заперта. Приблизься к ней. Толкни ее. Впади в нее. Я тебя заслоню.» Она попятилась, прижимая обнаженной спиной Леха к стене, и он ощущал холод ее хребта, торчанье ее ребер, снеговую белизну ее плеч и лопаток. Чуть обернула голову. Улыбка красной помадой змеилась, вилась по ее губам. Она закинула руки назад, как бы пытаясь поправить оборку на платье, и обеими вытянутыми назад руками втолкнула Леха в мягко подавшуюся дверь спальни.

— Если что — беги, — бормотнула она в дверную щель быстро, задыхаясь, — из моего окна — пожарная лестница. Закройся на ключ изнутри.

Под трещанье ключа она выскользнула из скопленья потных от страха человечьих телес. Чарующе улыбнулась четверым в черных перчатках. Четверо подошли к гостям, продолжая наставлять в лица, виски и лбы грозные кольты, и мальчишеский голос выкрикнул зло: «А это… не розыгрыш?!.. Не декорация?!..» Черные люди бесцеремонно трогали и ощупывали Воспителлиных гостей, рассматривали их, подводя к слепящему свету голых гестаповских ламп.

— Это не он?..

— Нет. Не он.

— Как он должен выглядеть?

— Я же тебе показывал фото. Это лицо невозможно спутать с другим. Весь в шрамах. Страшный.

— Где хозяйка дома?

Они огляделись — и, словно спохватившись, схватили ее, улыбающуюся, спокойную.

Ну же, мальчики, давайте, приступайте. Дуло так приятно холодит висок. Я для вас просто находка. Я вам ни черта не скажу.

— Вы Воспителла Ленская?

— Да, я.

— В вашем доме должен сейчас находиться человек по имени Лех. Это не его настоящее имя. Под этой кличкой его знают люди Государства Цэ всего месяц. Мы не знаем, как звали его прежде. Говорите быстро, где он. Или…

Черный, выплевывавший ей в лицо жесткие кости слов, больно сжал клещами черной руки ее запястье. Боже, как они неоригинальны. Черные очки; черные перчатки; револьверы; наручники. Дешевый прием. Какая правда на Войне. Там ты видишься со смертью лицом к лицу. И вы выходите сражаться на поле… в степь. На склон горы. А этот хмырь даже не дает заглянуть себе в глаза. Клянусь, парнишка, зенки у тебя вчера вечером были водкой налиты всклень.

— Что — «или»?.. Давай лучше выпьем водки. — Она изогнулась, потянулась рукой к столу, к рюмке. — За здоровье этого вашего… бедняги. Дай ему Бог уйти от вас. Гниды. Паскуды.

Она взяла рюмку, и черный, резко хакнув злым выдохом, выбил у нее водку из-под подбородка, чуть не из зубов.

— Или от ваших гостей и следа не останется. Две минуты — и все кончено. И нас в Армагеддоне ты тоже не найдешь. Сама паскуда. Шлюха богатая. Быстро говори!

Черный тряханул ее за плечи, как трясут сливу или яблоню, чтоб посыпались спелые плоды. Она могла бы пойти на хитрость. Она могла бы заговорить их. Заговорить им зубы. Улыбаться, чаровать, льстить, лисьи извиваться, сверкать глазами и ожерельями. Даже могла бы дать аванс этому черному, судя по всему, главарю. Какого Дьявола им дался этот, в шрамах. Он ей самой приглянулся. Если он мальчик умный, он уже давным-давно скатился по железному скелету пожарной лестницы и дал деру. Воспителла, стрельни глазами. Вспыхни щеками. Ты чертовски хороша. Они же, черные, с тебя глаз не сводят. Черные стекла блестят плотоядно. Черные дула ищут ее плоти.