Кровавая карусель - Роман Белоусов

Судьба «странствующего рыцаря» принца Чарлза занимала Вальтера Скотта многие годы. Одно время он хотел изобразить его в поэме, полагая, что при этом «можно было бы ввести в действие Флору МакДональд… и других лиц, представляющих драматический интерес». Однако потом, во время работы над первым своим романом «Уэверли», писатель отказался от сюжета, который мог бы соблазнить любого романиста. Что заставило его так поступить?

Приключения принца Чарлза были хорошо всем известны, в частности, по книге очевидца событий Д. Хоума «История мятежа 1745 года», о которой В. Скотт упоминает в романе «Уэверли». Можно бы, конечно, добавить к биографии принца Чарлза вымышленные события, но это исказило бы историю, чего писатель не хотел допускать. «Прикрасы поэтического вымысла скорее оскорбляют величие истории, чем отдают ей дань уважения», — говорил он. Поэтому «исторические персонажи можно вводить лишь эпизодически и так, чтобы не нарушать общепринятой истины».

Вот почему главный исторический персонаж в романе «Уэверли», как и в других, например в «Редгонтлете», отошел на задний план, а на первый были выдвинуты лица вымышленные. Нет в романе «Уэверли» и других реальных личностей. Отсутствует и Флора Мак-Дональд. И только героиня повести Флора Мак-Ивор отдаленно напоминает ее, да и то скорее лишь своим именем.

Зато в книге сохранена подробная историческая топография: маршруты передвижения войск, названия селений, подле которых происходили сражения, и т. д.

С такой же точностью воспроизведена география местности и в других романах Вальтера Скотта. В «Пирате» действие разворачивается на Шетлендских островах; в «Пуританах» — на северо-востоке, где на кладбище, возле замка Даннаттар, писатель повстречал прототипа своего «кладбищенского старика» — Роберта Патерсона, добровольного смотрителя за могилами павших в боях ковенантеров — шотландских протестантов.

Посещал он и дом, где жила в XIV веке дочь перчаточника Кэтрин — «пертская красавица» из одноименного романа; дом, существующий в Перте, на Кэрфью-стрит, и по сей день.

Словом, можно сказать, что действие любого из романов Вальтера Скотта, посвященных прошлому Шотландии (прежде всего это «Уэверли», «Пуритане», «Роб Рой», «Легенда о Монтрозе», «Пертская красавица»), разворачивается на фоне подлинной и весьма точной исторической топографии. «Для меня эти серые холмы и весь дикий край, перед нами раскинутый, полон невыразимых красот… Если б меня лишили возможности хоть раз в год глядеть на поля и горы, поросшие вереском, я мог бы умереть», — написал как-то Вальтер Скотт.

Так, собственно, и случилось. Находясь вдали от родных мест и смертельно заболев, писатель потребовал, чтобы его немедленно доставили домой, в Эб- ботсфорд. Говорят, по пути он то и дело шептал названия мест, мимо которых проезжал. Когда же перед его взором возникли Эйлдонские холмы, он «пришел в возбуждение, а вид Эбботсфорда заставил его встрепенуться и вскрикнуть от радости».

Дома первое время он просил, чтобы кровать придвигали к окну, — тогда он мог любоваться видом холмов и рекой. Когда же его лишили этой возможности (болезнь прогрессировала), — он умер. Был теплый день, писал его биограф Г. Локхарт, все окна в доме были раскрыты настежь, и было так тихо, что слышалось нежное журчание реки Твид.

Во время похорон, когда катафалк с телом Вальтера Скотта направлялся к полуразрушенному Драй- бургскому аббатству в роще на берегу Твида и траурная процессия двигалась мимо холма, лошади по привычке сами остановились — отсюда писатель часто любовался окрестным пейзажем.

В тот же день в нише эбботсфордской библиотеки — там, где при жизни хозяина стоял бюст Шекспира, — друзья поставили мраморный бюст Вальтера Скотта. Это был, можно сказать, первый памятник великому английскому писателю. С годами в его честь были воздвигнуты памятники и монументы. В городе Селкирке, на Хай-стрит, перед зданием суда стоит скульптурный портрет писателя, как напоминание о том, что В. Скотт много лет занимал пост шерифа Селкирк-шира и одно время жил в четырех милях от города, на ферме в Ашестиле. Поклоняется национальному кумиру и его родина — Эдинбург. На Принсес-стрит, словно шпиль готического собора, устремляется ввысь шестидесятиметровое многоэтажное сооружение. Внутри, сквозь арки, видна беломраморная статуя писателя: он изображен сидящим в кресле с книгой на коленях. В нишах каждого этажа помещены статуи, изображающие героев его произведений. Стоишь, пораженный, подле огромного сооружения, и кажется, что под его сводами вот-вот зазвучит берлиозовская увертюра «Роб Рой» и польются скорбные мелодии из оперы Доницетти «Лючия ди Ламмермур», в основу которых легли сюжеты произведений Вальтера Скотта.

Памятник этот — свидетельство любви и признательности соотечественников человеку, воспевшему прекрасную и суровую Шотландию с ее холмами и озерами, замками и аббатствами, но и с ее героями и легендами, ставшими неотъемлемой частью его произведений.

Aquatofana, или злодей-отравитель

Трое джентльменов, поднявшись по Сноу-хилл, остановились перед Ньюгейтской тюрьмой. Точнее, перед аркой у входа в эту преисподнюю, на фронтоне которой, как горькая насмешка над заблудшими душами, красовалась символическая фигура Справедливости.

Один из джентльменов — известный актер Уильям Макреди, кумир английской публики, обратился к спутникам, указывая зонтиком на фигуру на фронтоне, у которой одна рука с весами была отломана.

— Господа, по-моему, без весов эта дама куда больше соответствует нашему судопроизводству. Законники отнюдь не утруждают себя всесторонним и беспристрастным разбирательством, предпочитая скорую расправу.

— Ты прав, Уилл, — заметил второй. Это был Джон Форстер, редактор издательства «Чэпмэн энд Холл». — Они привыкли лишь карать. Так проще, чем утруждать себя справедливым дознанием, — с гневом заключил он.

— А ведь наказание, в особенности такое, как публичная смертная казнь, господа, — и я это торжественно утверждаю, — причиняет столько зла, сколько никакая фантазия не в состоянии придумать.

Слова эти принадлежали Чарлзу Диккенсу, близкому знакомому двух первых джентльменов, вместе с ними пожаловавшему в Ньюгейтскую обитель, куда доступ в то время был более или менее свободным.

Когда у Диккенса иссякала фантазия (а такое, представьте, случалось) и вымысел отказывал поставлять сюжеты, писатель надевал котелок, брал зонт — неизменного спутника истинного лондонца, и отправлялся на галерею в Олд Бейли, или в Ньюгейтскую тюрьму. Бывать здесь он начал еще в те годы, когда работал репортером и свои очерки подписывал псевдонимом «Боз» — шуточным именем младшего брата.