Картины из истории народа чешского. Том 2 - Владислав Ванчура

Семь часов спустя — или около того, когда уж спускались сумерки, — к городской тюрьме прискакали королевские наемники, и один из них спросил:

— Где лазутчики? Где избитый цыган?

— Где надо, там и есть, — отвечал тюремный стражник, — а тебе зачем знать?

— Сдается мне, нерадивый был у тебя наставник! Ей-ей, прескверные ты усвоил манеры! Какие тут могут быть расспросы! Отвечай! Таков приказ короля!

Стражник прихватил ещё один кожух и побрел к зданию городского суда.

— Благородные господа, надобно выдать картаса, которого схватила городская стража. Так король повелел!

— Само собой, само собой, — отозвался управляющий тюрьмами, — короля мы прогневить не смеем, но тебе, стражник, хочу дать добрый совет: в другой раз разговаривай поучтивее! Хотя, конечно, узник должен бы предстать перед городским судом!

Стражник пожал плечами, сгреб свои кожухи, поклонился и не спеша зашагал к воротам тюрьмы.

— Получайте, приятели, своего картаса! Только, чур, осторожнее. Его маленько заншбли, так что вы с ним полегче. Вот, забирайте, тащите в горящее пекло! Но — чтобы не забыть доброго совета: будьте в другой раз поучтивее!

Король тем временем находился в монастыре святого Франциска. Когда наемники приволокли цыгана, он вместе со своей сестрой Анежкой вышел на внешнюю лестницу и увидел несчастного, лежавшего на ступенях.

— Ваше величество, — молвила Анежка, — никто еще не входил в этот монастырь с цепями на руках, никого здесь не судили строго, и никто из коснувшихся монастырских ступеней не был отсюда изгнан.

— Перед тобой исчадье ада, — ответил король, — это татарский лазутчик. Говорят, он выведывает, какие города у нас не укреплены, где стоят лагерем христианские войска и какова их численность. Потом возвращается к татарам, показывает им дороги и ведет так умело, что хан чувствует себя в чужой земле, как в хорошо знакомой. У татар пять раз по сто тысяч коней и пять раз по сто тысяч лучников, сидящих на этих конях. Неудивительно, что силы этого войска оказалось достаточно под Киевом. Но и в Чехии, и на равнинах, мадьярского короля, и на территории императора татары потерпят поражение.

— В годину испытаний нет императоров! — заметила Анежка и заговорила о силе молитв и папских ходатайств: — Любые владыки, — сказала Анежка, — ничтожны перед наместником Бога на земле. Доверьтесь ему и покоритесь.

Король, хоть и очень высоко ценил Анежкины советы, на этот раз не мог с ней согласиться. Он считал, что именно теперь наступает его время. Был уверен, что разобьет татар. Чувствовал, что Бог будет ему в этом способствовать и теперь подает ему Знак, повелевая возглавить войско и укреплять города. Верил он, что милостью Божией избрана Чешская земля стать плотиной против татарского половодья. При этой мысли он ощутил, как полнится его грудь, улыбка трогает прекрасные губы, а от могучего вздоха еще выше вздымаются плечи, уверенно выносившие бремя королевской власти.

В этот самый миг цыган подал голос, и раздумья короля прервал его возглас: «Картас бог! Картас бог!»

На лице цыгана появилось выражение дикого страха, и король полуотвернулся, чтоб не досаждать себе лицезрением несчастного, дрожавшего от холода и ужаса. Цыган, однако, снова и снова повторял свое обращение, а когда протянул вверх ладони, Анежка своим святым сердцем поняла, что он просит еды, и дала знак монахам, чтобы те подали ему немного укрепляющего напитка.

Края миски покрыты изморозью, и в беловатом молочке плавают острые льдинки. Картас пьет. По судорожно дрожащей шее стекает капля, голова цыгана запрокинута, его глаза нежно улыбаются. Миска тоже запрокидывается. Она уже пуста. Картас хочет облобызать Анежкину туфлю и своей лапой прижимает соболиную мантию. Анежка тихонечко вытягивает из-под его руки великолепные одежды.

— Несчастный, обретающийся в темноте, прикоснувшийся к монашеским одеждам! Наверное, король будет к тебе милостив. Быть может, Бог простит твои тяжкие прегрешения и примет тебя в союз веры.

Тут повалил снег. Король подставил руку и на ладонь его опустилось несколько звездчатых снежинок. Он дохнул на них, и звезды упали на темные кудри цыгана.

— Смотри-ка, — заметила Анежка, — вот ты и одарил его своею милостью, король!

Вацлав улыбнулся и, запахнувши мантию поплотнее, так что обрисовались бедра, исполнил сестринскую волю.

Хан Батый пылал жаждою мести, он поклялся отомстить куманам и стереть их род с лица земли. И собрал Батый великолепную рать и выступил в поход против Мадьярской земли, ибо там куманы нашли прибежище. Когда растаяли снега, разделил Батый орду на четыре рукава, то бишь на четыре армии, или на четыре тумана. Туман четвертый, то есть четвертую часть этого несметного полчища, вел племянник Батыя, по имени Пайдар, или Пета. Пайдар был самым осмотрительным из всех монгольских военачальников, и хан задал ему трудную задачу. Ему надлежало двинуть войска вверх, на север, к равнине Польской, и остановить все армии и всякую помощь, которую христианские королевства на севере европейской земли, возможно, намеревались оказать мадьярам.

В то время, когда Пайдар, или Пета, размышлял над расположением Польши и всех соседних с нею королевств, получено было известие, что куманы, столь противные его мыслям, бьют мадьяр и что между ними и мадьярским королем Белой возникла вражда и они пошли друг на друга войной. Кое-кто из монгольских военачальников решил было, что у хана теперь нет причин воевать. Казалось им, что отмщение уже пало на головы куманов, Батый удовлетворится этим и не пустит вскачь своего коня, и всадникам не потребуется вплетать в гривы скакунов тряпичные ленты.

Хан и на самом деле колебался, но необузданность мысли не позволяла ему успокоиться. Он ворочался с боку на бок, лежа на шкурах в своем шатре, и его ноздри чуяли запах войны, которая обошла его стороной. Тогда поднялся он посреди ночи и велел позвать военачальников всех четырех армий и вместе с ними — Пайдара, или Пету.

— Вы стоите пред лицом хана, наместником Владыки всевышнего. Выслушайте же меня внимательно!

Дарились военачальники челом оземь и повернули лица в сторону, противоположную лику хана, который является наместником Владыки всевышнего. Потом слуги запалили факелы. Обступили Батыя военачальники, а снаружи уже слышалась барабанная дробь маленьких барабанов, по которым быстро и дробно, будто сыплют горохом, хтучат палочками. Потом раздались звуки инструментов, изготовленных из длинного тростника, и голос струны, натянутой по изгибу ослиной челюсти.

Когда музыка смолкла, сказал Батый:

— Подайте мне четыре кривые сабли!

И протянул эти сабли четырем кузнецам, и приказал на лезвии одной сабли сделать одну зарубку, на другой — две зарубки, на третьей и четвертой — соответственно на одну и две больше. Потом роздал это оружие военачальникам. Пайдару досталась сабля с четырьмя зарубками, и тут молвил хан Батый:

— Тебе, Пайдар, которого также называют и Пета, вручаю саблю с четырьмя отметинами. И будет тебе в сече тяжелее всех, поскольку невыгодно твое положение против неверных, готовых всунуть ногу в твое стремя. Придется тебе терпеть неудобства, ибо как иначе назвать войну с изнеженными тенями, у которых нет плоти и которые надевают доспехи и панцири прямо на голые кости? Остается лишь сносить неудобства, дабы уменьшилась пропасть меж твоей храбростью и их страхом.

Дух «твой велик, и очень сильны твои руки. Руби и сноси с плеч головы саблей с четырьями зарубками! Вырвись с конниками на северную сторону, разграбь все большаки, завали их дохлятиной, спали все леса и погуби все войско, сколько его ни есть в этом краю, дабы никто не посмел идти походом в полунощные земли! Сделай так! Напоминаю тебе — будь быстр и ловок, словно хищник в камышах, и чуток, как сова!

Вот все, что я хотел тебе сказать, кроме, пожалуй, одного: дело это тонкое, и тут я доверяюсь твоей осмотрительности. Ты возьмешь с собой моего названого брата и поведешь его в середине войска и в безопасности, и тем не менее так, чтобы сабля его достигла сраженья, дабы конец ее затупился победным ударом!

Пайдар, или Пета, трижды ударился перед Батыем лицом оземь и ответил:

— Хан, повелитель, по воле которого светят месяц, звезды и солнце, я услышал тебя и хорошо тебя понял.

Потом он поднялся, дал знак орде воссесть на конь, а в середине орды под тканым ковром поместил ханского родственника. Они выступили в поход под звуки кимвалов и небольших бубнов, что подвешены у седла татарских наездников. Скакали несчетное множество дней, переплыли множество рек и переправились через множество гор.

Это сталось году в одна тысяча двести сорок первом, на склоне зимы. В марте Батый уже стоял перед пылающим Сандомиром, полонив Малую Польшу.

Меж тем король Вацлав во главе христианских войск выехал из Праги. Стройный, гордый, прекрасный, с улыбкой на лице воина, один глаз под траурной полосой — он покидает Град, восседая на прекрасном коне, с бесчисленной пешей ратью и с шестью тысячами конников. Войско — сплошь панцири и копья. Султаны развеваются на шлемах, прапорцы поворачиваются в разные стороны, поскрипывает сбруя. Дружина идет, прокладывая путь сквозь толпу, люди падают перед войском ниц. Бойцы идут мимо священников, которые осеняют их крестным знамением, идут мимо баб, потаскух, мимо девушек; те рыдают, заламывая руки. — Король, король Вацлав!