Антироссийские исторические мифы - Вардан Багдасарян

В 1920–1930-е гг. значительное число западных специалистов отправлялись в СССР на заработки. И это несмотря на многочисленные препятствия, чинимые такого рода контрактникам на родине. Некоторых иностранных специалистов помимо денежных выплат награждали советскими орденами и медалями. Одним из награжденных был американский инженер Купер, ставший за участие в строительстве Днепрогэса кавалером Трудового Красного Знамени. По свидетельству журнала «Дженерал Электрик Ревью», на Днепрогэсе «работа русских инженеров и всех рабочих завоевала уважение и восхищение американских специалистов»[146].

Со временем мировая элита отвернулась от СССР. Тезис Л. Д. Троцкого о «преданной революции» стал лейтмотивом ее отношения к кремлевской политике[147]. Т. Манн так зафиксировал перелом настроений западных интеллектуалов в своем дневнике: «Можно было с симпатией принимать новый, в известном смысле коммунистический мир, каким он вырисовывался вначале. Но в руки каких негодяев попало осуществление его дела!»[148]

Одним из последних неортодоксальных мыслителей Запада, апеллировавших к опыту коммунистического строительства СССР, стал бельгийский теоретик, лидер радикального движения «Юная Европа» Ж. Тириар. Он разработал проект создания Евро-советской империи от Владивостока до Дублина и предпринимал попытки довести свои взгляды до кремлевского руководства. Тириар добился встреч с Г. Насером, Ч. Эньлаем и югославскими лидерами. Но в Москве его предложения по организации подпольных «отрядов европейского освобождения» для ведения террористической борьбы с «агентами атлантизма» были отвергнуты.

Некоторые из левых мыслителей, например Ж.-П. Сартр, переориентировались с Советского Союза на маоистский Китай. Именно Китай периода Большого скачка и культурной революции, а не СССР, стал символом для левого спектра интеллектуальных элит. Показательно, что постмаоистский Китай этот ореол безвозвратно утратил.

Революционная романтика растворилась в бюрократических дрязгах. Утратив идеалы строительства общества будущего, коммунистическое движение в СССР переродилось в вариант буржуазного конформизма, что обусловило политический крах советской системы.

43. Миф о Коминтерновском заговоре

Еще в 1926 г. Народным комиссариатом иностранных дел была издана книга, аргументированно разоблачавшая массовую фальсификацию документов, связанных с деятельностью Коминтерна на Западе. Фабрикация источников в отношении коминтерновской политики 1920-х гг. свидетельствует об изначальной ставке антисоветских кругов на подлоги в обосновании теории осуществления руководством СССР курса на мировую революцию. Наибольшую известность приобрело опубликованное английскими средствами массовой информации в 1924 г. письмо Г. Е. Зиновьева, адресованное ЦК Коммунистической партии Великобритании.

Председатель Исполкома Коминтерна в качестве важнейшей программной установки провозглашал курс на вооруженную борьбу с британской буржуазией, для чего рекомендовал организовать военный центр, открывать партийные ячейки в войсковых частях и на военных предприятиях. Публикация антикоминтерновских документов, как известно, существенно осложнила взаимоотношения Великобритании и СССР. О том, что это был подлог, свидетельствовала некомпетентность фальсификаторов в упоминании структур Коминтерна и должностей его руководителей. Многие из документов были представлены на бланках никогда не существовавших подразделений. Впрочем, коминтерновский скандал, вероятно, сыграл не последнюю роль в смещении Г. Е. Зиновьева в 1926 г. с поста его руководителя.

44. Миф о сталинском ограблении деревни

Одним из распространенных мифов в критике сталинизма является тезис о сталинском ограблении деревни. Великое достижение советской индустриализации сводится на нет указанием на то, что оно оказалось возможным благодаря принесению в жертву крестьянского большинства населения страны. Происходит подмена ценностей. Подвиг индустриализационного прорыва преподносится в качестве одного из сталинских злодеяний.

Между тем ни о каком «ограблении» деревни не могло быть и речи. В аграрный сектор государством направлялись огромные материальные и финансовые ресурсы. Колхозы демонстрировали более высокую эффективность по сравнению с частным крестьянским хозяйством. Урожайность зерновых была в них в среднем на 15–30 % выше, что объясняется более широкими возможностями применения техники. Немалые средства государства расходовались на учреждение машинно-тракторных станций (МТС). В мае 1929 г. был утвержден план создания 102 МТС. В 1940 г. их уже существовало 7069.

Если в 1927–1928 гг. советская промышленность выпускала 1,3 тыс. тракторов, то на 1929–1930 гг. планировалось уже 9,1 тыс. Вся эта сельскохозяйственная техника работала на колхозные нужды, находясь на содержании государства. Какой-либо платы с колхозов за использование тракторов не бралось.

Динамика выпуска сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации выражалась вообще беспрецедентными показателями роста (рис. 3)[149]. Никогда за всю мировую историю ни одна страна не демонстрировала столь высоких темпов механизации аграрного производства. Основной тягловой единицей в сельском хозяйстве вместо лошади становился трактор. Именно с фактором механизации, а не с угрозой колхозного обобществления связано стремительное сокращение поголовья лошадей.

Не менее впечатляет рост тоннажа производства удобрений (рис. 4)[150]. Успехи советской химической промышленности периода индустриализации оценивались на Западе как невероятные.

Высшие и средние профессиональные учебные заведения расширили по государственному заказу подготовку квалифицированных агрономов. Их готовилось в тот период даже больше, чем врачей или учителей.

Рис. 3. Производство сельскохозяйственной техники в СССР в период индустриализации

Рис. 4. Производство минеральных удобрений в СССР в период индустриализации

Менялся облик советского села, в котором создавались инфраструктуры социального и культурного профиля. Коллективизацию отвергло далеко не все крестьянство. Многие поддержали ее и приняли с воодушевлением. Да и колхозы организовывались не на голом месте. В восприятии крестьян они соотносились с традиционным институтом сельской трудовой общины.

Общая энерговооруженность труда крестьянина за период с 1928 по 1940 г. увеличилась в 4 раза. Именно благодаря коллективизации был осуществлен исторический переход к механизации российской деревни. За счет процесса электрификации села использование электроэнергии за те же годы возросло в 15,4 раза[151].

Совокупный доход крестьянства увеличился за самую драматичную для села первую пятилетку на 167 %. Это фактически совпадало с возрастанием доходности рабочих, составившей 171 %. Инвестирование в село с начала индустриализации не только не сократилось, но возросло за пятилетку 1928–1933 гг. на 173 %. Это было значительно меньше капитальных вложении в тяжелую промышленность, но все равно существенно в абсолютных показателях[152].

Это правда, что в период первой волны коллективизации по абсолютным показателям животноводства и растениеводства произошел спад. Однако во второй половине 1930-х гг. исходные показатели либо восстановились, либо были превзойдены.

Казалось бы, на первый взгляд оснований для заявления об эффективности колхозной системы не существует. Но в это время количество занятых в аграрном секторе значительно сократилось. Происходил активный урбанизационный процесс, многие крестьяне вербовались на великие стройки социализма. Оставшиеся же в деревнях, даже при меньшей численности, сумели как минимум сохранить аграрное производство на уровне прежних показателей. При пересчете урожайности на 1 рабочий день занятости (то есть не с площади земли, а с человека) рост очевиден: 1923 г. – 0,3 центнера, 1933 г. – 0,6 центнера, 1937 г. – 1 центнер[153].

Советское сельское хозяйство не стояло на месте. Среднегодовой объем сельскохозяйственной продукции составлял в ценах 1965 г. за период 1909–1913 гг. 22,5 млрд руб., 1924–1928 гг. – 27,8 млрд руб., за вторую половину 1930-х гг. – 29,8 млрд руб., а в 1940 г. – 39,6 млрд руб.[154]

45. Миф об убийстве С. М. Кирова

Превратившаяся в стереотип гипотеза, согласно которой Сталин если и не организовал убийство Кирова, то сразу же направил следствие на зиновьевский след, содержит ряд противоречий. Первоначально в советской печати теракт в Смольном был объявлен делом рук белогвардейцев. Лишь с 16 января 1935 г. он стал классифицироваться как зиновьевский (иногда в формулировке «зиновьевско-троцкистский»). Следовательно, между убийством и вынесением обвинения в адрес Зиновьева и Каменева произошло нечто, принципиально изменившее политический контекст следствия. С точки зрения историка Ю. Н. Жукова, на интерпретации следственного дела сказалась происходившая именно в это время смена внешне– и внутриполитического курса, выразившаяся в решении о вступлении СССР в Лигу Наций и принятии новой Конституции, законодательно закрепляющей отказ от деления населения по классовому признаку. Обе инновации столкнулись с резкой критикой со стороны левой оппозиции. Динамика завязавшегося очередного витка идейного противоборства и предопределила политический маневр – решение возложить на оппозицию ответственность за организацию теракта в Ленинграде[155].