Заметки о моем поколении. Повесть, пьеса, статьи, стихи - Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Флетчера и фостеровских книжках о бридже.[76] Они утверждают, будто «отдыхают умом» на этих шедеврах – что на деле означает: они слишком безграмотны, чтобы читать что-либо еще. Правда, послушать их – так можно подумать, что каждый из них единолично изобрел беспроводной телеграф, киноаппарат и телефон, – по сути говоря, они почти настоящие варвары.

На кого же ориентироваться моему поколению в этакой-то толпе? На кого мы могли ориентироваться, когда были молоды? Моими героями были мои ровесники или люди чуть постарше – например, Тед Кой, знаменитый футболист из Йеля. Я восхищался Ричардом Хардингом Дэвисом, за отсутствием более ярких кандидатур, а еще неким малоизвестным священником-иезуитом, а время от времени и Теодором Рузвельтом.[77] Что касается Тафта, Мак-Кинли, Брайана, генералов Майлза и Шафтера, адмиралов Шлея и Дьюи, Уильяма Дина Хоуэллса, Ремингтона, Карнеги, Джеймса Хилла, Рокфеллера и Джона Дрю – популярнейших фигур двадцатилетней давности, – для маленького мальчика в них не было ничего вдохновляющего.[78] В этом списке есть и хорошие люди, в особенности Дьюи и Хилл, но это не те люди, к которым маленький мальчик может потянуться душой, люди не того масштаба, как Джексон Каменная Стена, отец Дамиан, Джордж Роджерс Кларк, майор Андре, Байрон, Джеб Стюарт, Гарибальди, Диккенс, Роджер Уильямс или генерал Гордон.[79] Ну совсем это не такие люди. Ни в одном из них не было высокой героической ноты, внятно и отчетливо призывавшей к чему-то, находящемуся за пределами обыденной жизни. Позднее, когда подрос, я стал восхищаться и другими американцами этого поколения – Стэнфордом Уайтом, Э. Г. Гарриманом и Стивеном Крейном. То были фигуры более романтические, люди высоких чаяний и великой веры в свое дело, которые смогли подняться над мелкими идеями американских девяностых годов – Гарриман со своей трансконтинентальной железной дорогой, а Уайт – с его новым видением американского зодчества. Однако в мое время трое этих людей, чьи свободные души не способны были ни к какому лицемерию, не пользовались такой уж громкой известностью.[80]

Когда пройдет еще лет десять, сын придет ко мне и попросит: «Папа, покажи мне хорошего человека», надеюсь, что мне будет в кого ткнуть пальцем, кроме изворотливых политиков и корыстолюбцев. Некоторые из тех, кто в 1917 году сел за свои убеждения в тюрьму, принадлежат к моему поколению, – некоторые из тех, кто оставил руки и ноги во Франции и вернулся назад, проклиная не Германию, а государственных служащих – тех, что воевали, не вылезая из своих кресел. Даже в моем поколении были писатели, которые бесстрашно поднимали голос против лицемерия, обмана и коррупции, – Каммингс, Отто Браун, Дос Пассос, Уилсон, Фергюсон, Томас Бойд.[81] Среди политиков были молодые люди вроде Кливленда и Брюса в Принстоне, имена которых попадали в газеты, когда им не исполнилось еще и двадцати, потому что они критиковали, а не принимали слепо те институты, под властью которых жили. Да, будет нам что показать своим сыновьям, во что ткнуть пальцем и сказать – нет, не «Вот идеальный человек», но: «Вот человек, который действовал, который считал, что жизнь может быть более полной и свободной, чем сейчас, который надеялся, что может этому поспособствовать».

С женщинами моего поколения возникает несколько иная трудность – я имею в виду молодых женщин, которые начинали как эмансипе, а теперь держат младенцев у груди. Лично я вряд ли бы когда влюбился в старомодную девицу, как никогда не влюбился бы в амазонку, – но я считаю, что в целом молодые женщины из состоятельных средних классов несколько уступают мужчинам. Я имею в виду женщин зависимых, бывших светских девиц. В юности она была слишком занята, так занята, что ей некогда было получать образование, и того, что она знает, она поднахваталась у умных мужчин, с которыми ее ненадолго сводила судьба. Куда более симпатичный тип – работающие девушки из среднего класса, тысячи молодых женщин, которые есть истинная сила за спиной какого-нибудь недалекого мужчины в тысячах контор по всем Соединенным Штатам. Я не хочу сказать, что они способны породить расу героев только потому, что сами с борьбой пробивали себе путь, – напротив, своим детям они, скорее всего, будут внушать преувеличенное уважение к конформизму, трудолюбию и коммерческому успеху, – однако это куда более возвышенный тип женщины, чем тот, который порождают наши колледжи и элитные клубы. Лучший учитель женщины – не книга и не ее собственные мечты, а действительность и первоклассные мужчины, с которыми она вступает в соприкосновение. Мужчина может всю жизнь прожить с дурой, и ее глупость никак на него не повлияет, однако умная женщина, выйдя за туповатого мужчину, рано или поздно заразится его тупостью или, что еще хуже, узостью его мировоззрения.

Из этого проистекает утверждение, которое многие станут оспаривать с пеной у рта, утверждение, которое покажется реакционным и вовсе здесь неуместным. Я надеюсь, ради блага нового поколения, что женщины будут участвовать в его воспитании менее активно, чем в воспитании предыдущего. Отцы наши были слишком заняты, чтобы как следует в нас всматриваться, пока мы не вырастем, а в результате возникла ситуация, которую очень верно описал Бут Таркингтон: «Все американские дети принадлежат к материнским семьям». Когда несколько дней назад я заявил в присутствии нескольких членов Лиги Люси Стоун[82], что большинство американских мальчишек осваивают науку лжи у колена своей учительницы, все ошарашенно умолкли. Тем не менее я убежден, что это именно так. Плохо, когда мальчиков растят исключительно женщины, – а в Америке это именно так. В самом складе мужского ума присутствует нечто, что заставляет лицемерить в присутствии женщины и вертеть ею – чего мальчик никогда не позволит себе с мужчиной.

– Если одноклассники будут тебя задирать, говори мне, – советует мать сыну.

– Если одноклассники будут тебя задирать, тебе придется мне объяснить, почему тебя задирают, – говорит отец.

В идеале в домашней жизни мальчика должны присутствовать обе этих точки зрения, однако детям моего поколения доставалась только первая – и мы выросли хлюпиками; и по сей день оставались бы хлюпиками, презренными хлюпиками, не исправь нас два года военной дисциплины.

Так что, если молодых людей, которых я вижу каждый день, можно назвать типичными представителями своего поколения, поколение это отнюдь не свернуло своих знамен, не изменило своих взглядов и не вознамерилось воспитывать детей «в добрых старых традициях». «Добрые старые традиции» для нас – отнюдь не добрые. Само собой разумеется, что мы готовы использовать все достижения науки для сохранения здоровья наших детей; но мы готовы пойти