Теория описавшегося мальчика - Дмитрий Липскеров

— Мне нужен нормальный корм!

— Этот чем нехорош?

— Не надо жалеть денег мне на корм. На девок жалей! Подцепишь чего!

Здесь Яков Михайлович вспомнил, что слишком давно не было в его квартире милых студенточек с их юными, крепкими, как мячики, попками. Вслух же он произнес мечтательно:

— Есть тут у меня одна второкурсница… Леночка… Но тебе принимать участие нельзя! Пластиночки-то нет!!! Трахай птиц!!! Ха-ха!!!

— И химии на меня жалко? — спросил Викентий. — Сульфатомитаксол? Или как там его?..

— Это с каких времен ты стал в химии понимать?

— Мы же договорились о мире! — напомнил сын отцу.

Яков Михайлович неохотно кивнул.

— Было, — подтвердил.

— Мир. Пусть студентка приведет подругу. Я думаю и без химии справиться! Я молодой, здоровый… Кстати, у меня еще есть время, можем пойти поужинать в кафе и все обсудить.

Яков Михайлович согласился, и отец с сыном сели внизу, в конце улицы, в грузинском заведении с недорогой, но приличной едой.

Говорили серьезно.

— Нам нужно оружие, — отец.

— Согласен.

— Снайперская винтовка.

— Достанем, — сын.

— Где?

— Моя забота.

Таким Викентий нравился отцу больше. Решительный, вместе с тем спокойный, востроносый, он был похож на убежденного экспроприатора с холодными безразличными глазами.

— Оружие на тебе, — велел он.

— Деньги я тоже достану, — добавил Викентий.

И опять Яков Михайлович проявил излишнее любопытство. На его «где же?» ответа не последовало…

В этот вечер они крепко выпили, так что наутро Викентий с трудом вписался в форточку и махал крыльями тяжело.

Следующим утром Яков Михайлович отправился в институт, помня о Леночке и сульфаметоксазоле…

В квартире человека-ксилофона Эндрю Васильевич Жагин появился через три дня, после того как ему наложили швы на пробитую голову, покрытую сейчас черным беретом. Он был в темном однотонном костюме, и народ, сидящий на лавочке, сразу даже Самого не признал, посмотрел с подозрением.

Импресарио поднялся по ступеням по местонахождению инструмента и коротко нажал на звонок, который, впрочем, не сработал. Дверь была не заперта, и Жагин вошел в прихожую. Только хотел оповестить о своем прибытии, как вдруг увидел ксилофонистку. Вернее, ее обнаженную спину и великолепные ягодицы. Девушка стояла, уткнувшись лицом в книжный шкаф, в левой руке держала некий круглый предмет, похожий на пластинку, а правая рука находилась в месте совершенно интимного свойства. Женщина получала удовольствие, и Жагин, которого это сейчас мало интересовало, сделал шаг назад, подождал несколько, а потом покашлял.

— Здесь у вас открыто, — сообщил.

Она появилась скоро, раскрасневшаяся и пахнущая мечтой. Всматривалась в Жагина, пока не узнала:

— Вы?

— Метаморфозы.

— Что случилось?

— Долгая дорога к себе.

— А с головой что?

— Часть метаморфозы. Сейчас все хорошо. Мы можем перейти к делу?

— Конечно.

Сели рядом с ксилофоном. Жагин вытащил из портфеля документы:

— Я согласен с вами работать. Все доходы — пятьдесят на пятьдесят. Никаких особых условий у меня нет, просто прошу джентльменской пунктуальности. Все концерты должны начинаться вовремя.

— Без сомнения, — согласился Иван.

Импресарио посмотрел на Настеньку, и она покраснела, поняв, что этот пункт проговорен специально для нее.

— Конечно, — подтвердила.

— Я позволил себе набросать список первых двадцати городов.

Господин Жагин опустился на колени и поднес к глазам Ивана бумагу с перечнем. Пока тот знакомился с содержанием, Эндрю Васильевич подумал, что женщина по имени Настя любит этого странного человека с азиатской внешностью. Волосы и борода Ивана были вымыты, расчесаны, собраны в аккуратные пучки на индийский манер, а карельская береза инструмента пахла дорогой полиролью. Ну и чтобы жить с ксилофоном, нужна эта самая настоящая любовь.

— Согласен, — ответил Иван, ознакомившись со списком.

— По два концерта в каждом.

— Я знал, что мы найдем общий язык, Эндрю Васильевич.

— Спасибо, что доверились мне, Иван Диогенович. Да, — слегка замешкался импресарио, — с вашего позволения, Андрей Васильевич.

— Конечно.

Мужчины быстро подписали контракт, причем Настя придержала правый край ксилофона, чтобы Иван высвободил руку. Она улыбалась. Ее возлюбленный верно двигался к намеченной цели.

— Поздравляю! — протянул руку Жагин.

— И я вас.

Партнеры обменялись рукопожатием.

— Не буду вам мешать собираться в дорогу! — Импресарио поднялся со стула и почувствовал сильнейшую головную боль. Стиснул зубы. — Через три дня у нас город Ковров. Билеты и автомашина будут вовремя.

Шатаясь, он спустился по лестнице и вышел на улицу. Неожиданно берет, скрывающий лейкопластырь, треснул по шву, соскочил с головы и улетел куда-то в подворотню. Жагин сел в «мерседес» и, прежде чем тронуться, долго дышал. Боль отступила…

Настя была вне себя от счастья:

— Все происходит так, как ты хотел!

Тем не менее лицо Ивана оставалось серьезным и напряженным.

— С ним что-то не так! — определил человек-ксилофон.

— С кем?

— С Жагиным же!

— По-моему, человек находит себя, — Настя переворачивала ксилофон набок и тяжело дышала, запыхавшись. — Это замечательно! Ты принял в его судьбе участие!

Иван практически уже не мог ее переносить. Все в ней раздражало его измотанную душу. И казалось, что женщина его любит беззаветной любовью, той самой ветхозаветной, но от абсолюта человек-ксилофон мучился, да и не любовь была ему нужна сейчас, а точное соответствие. Ивану до боли хотелось положить Настю в ванну и открыть слив. Но вместе с тем он понимал, что сейчас Настя необходима ему. Она — технический инструмент в большом замысле, а он — Исполнитель… Неожиданно Иван вспомнил деда и, пока женщина натирала его деревянные части полиролью, сделал стоп-кадр этого воспоминания и всматривался в старика. Дед стоп-кадр отменил, повернулся, собираясь уходить, и произнес на прощание:

— Ислам, не бойся медведей!

Дед исчез. Растворился на фоне другой мысли.

— Жагин находится в опасности, — сообщил Иван.

— В какой? — Она уловила в его голосе тревогу.

— Как человек, он может погибнуть.

— Он болен? Его собираются убить? Кому его выгодно убивать?

— Я сказал: как человек!

— А как еще можно погибнуть? — Она пролила чрезмерно полироли на поверхность инструмента, вызвав в Иване приступ гнева.

— Ты можешь делать хоть что-нибудь аккуратно?!! Это почти невозможно выносить! Сосредоточься! Все, что требуется от тебя, — простая собранность, как от медсестры в больнице. Ничего более! Это понятно?!! Мы находимся в трудном моменте существования! Кругом медведи!!!

Она вновь плакала, а ее слезы бесили его:

— Перестань! Ты все время льешь слезы! Во мне антиматерия, и мне тяжело! Ты дестабилизируешь мое состояние!

— Прости!

— И не проси больше прощения!

— Почему?

— Не твоя вина, что ты не в состояния осознать меня! Стань незаметной!

— Ты не любишь меня?

— Ты можешь понять, — он почти кричал, — вбей себе в голову, что существуют вещи гораздо важнее любви! Всех Любовей на свете! За все тысячелетия! Смешанная воедино, она, любовь, — лишь запятая в важном и огромном тексте, в котором таких запятых бесконечность.

— Я понимаю, — у нее тряслись руки. Настя, не понимая за что, чувствовала огромную вину в своем любящем сердце. Влажными руками она расстегнула маленькую молнию в специальном месте кожаного чехла, в котором находился человек-ксилофон, и прислонилась щекой к его горячему мужскому остатку тела. Роняла горячие слезы, стекающие на ее губы и его плоть. Он лишь молчал в ответ, сдерживая свое короткое азиатское дыхание. Через несколько движений она почувствовала во рту вкус полироли…

Мальчик Витя, пяти лет, держащий маму за руку и шагающий за ней следом по перрону, вдруг увидел на крыше одного из вагонов невероятное количество птичек с красными головками.

— Мама, птички! — и указал пальчиком.

Мать нервничала, боясь опоздания; свободной рукой она толкала огромный чемодан. Она неделю назад развелась с мужем-вертолетчиком и теперь уезжала с сыном к маме в Ковров.

— Да-да, — не оборачиваясь, согласилась мать. — Птички.

— Их так много, — настаивал Витя. — Погляди.

Мать коротко обернулась, пробежала взглядом по вагону с птицами и объяснила сыну:

— Это снегири, видишь красные грудки… Зима кончится, и они улетят. На север.

— На поезде? — уточнил дотошный Витя.

Для гастролей импресарио Жагин принял в долгосрочную аренду целых два пассажирских вагона, с отделкой для VIP-пассажиров. Восемь люкс-купе с ванными и обычные для персонала. Он был профессионалом и рассчитал, что так будет экономичнее, да и комфортнее для его артиста. Меньше перемещений, а соответственно внимания. Из своих бывших домочадцев Жагин взял лишь рыжего охранника Митю. Он ему казался смышленым.