Возмездие Эдварда Финнигана - Андерс Рослунд

Теперь его снова вызвали на допрос в ФБР.

Из-за меня!

Ради меня.

Хермансон сидела рядом с Гренсом и слушала, постепенно поборов душащее ее недовольство. Она на службе, она полицейский, это она провела первые допросы этого человека, арестовала его на квартире по подозрению в нанесении тяжких телесных повреждений, предложила ему сигарету, кормила его обещаниями, что устроит ему свидание с семьей, и почти добилась доверия подозреваемого.

Хермансон положила руку на плечо Эверта, попросила его придержать следующий вопрос, дала понять, что хочет спросить сама.

Эверт Гренс кивнул.

— Джон.

Хермансон подошла к нему, присела, тоже оперлась о стену.

— Вот так обстоят теперь дела. Мы знаем все то, что вы только что услышали. Сейчас ничего нельзя поделать. Но вы должны помочь нам. Ради себя самого.

Она достала пачку сигарет из внутреннего кармана пиджака, потрясла, пока одна сигарета не высунулась.

— Хотите закурить?

Он посмотрел на сигарету:

— Да.

Она дала ему ее, зажгла ее и подождала, пока он ее не докурил.

— Сначала я хочу поговорить с моей женой. Она ничего не знает. Она имеет право услышать это от меня.

Хермансон протянула ему еще одну сигарету, потом обернулась и посмотрела на Огестама.

— Ну?

— Исключено.

— Что ты такое говоришь?

— Строгая изоляция. Вот что я говорю. Это касается и жен.

Она не сводила с него глаз:

— Тогда я прошу, чтобы ты еще раз все взвесил и обдумал. Она не помешает следствию. А нам надо знать, в чем дело.

— Нет.

— Могу я минутку поговорить с тобой наедине? — Хермансон указала на дверь.

Огестам пожал плечами:

— Конечно.

Они вышли из комнаты, первым Ларс Огестам, следом за ним Хермансон, она не оглянулась на остальных, когда закрывала дверь.

Она знала, что права. Но понимала: если хочешь добиться от прокурора справедливого решения, не надо ставить его в неловкое положение перед другими.

Хермансон посмотрела на него, голос ее был ровным:

— Мы сделаем это одновременно. Он расскажет все нам. А она будет присутствовать при его рассказе. Будет слушать вместе с нами. И узнает все от него, это же его единственное требование. Так что же?

Прокурор ничего не ответил.

— Огестам, ты ведь понимаешь, что таким образом мы успешнее всего продвинем вперед расследование. Расследование, главная цель которого — прояснить все факты.

Ларс Огестам провел рукой по волосам, проверил пробор.

Он понимал, что в ее словах есть логика. Это было совершенно не по правилам и никак не вязалось с предписанием о строгой изоляции, но ведь расследование должно продвигаться вперед.

Он вздохнул, повернулся и снова распахнул дверь.

— Мы прерываем на время неформальный допрос. Пока не приведем сюда вашу жену. Раз только она способна заставить мертвого человека заговорить.

Возможно, Кевину Хаттону следовало лечь спать. Было три часа утра по местному времени, он чувствовал, как у него слипаются глаза, когда вел машину по широкой темной, почти пустой дороге между Цинциннати и Колумбусом.

Но нельзя бросить дело незавершенным.

Он должен был узнать, куда подевался этот придурок, что же все-таки произошло, жив ли в самом деле приятель его юности, которого он оплакал, на чьих похоронах присутствовал, не ухитрился ли он сбежать из одной из самых надежных тюрем в стране, сбежать из Death Row всего за несколько месяцев до казни.

Двадцать миль. Он проехал половину пути, оставался еще примерно час. Хаттон остановился у ночного придорожного кафе, купил бутерброд с колбасой на странном желтоватом хлебе и один из этих энергетических тоников на глюкозе. Он не очень-то и устал, но снегопад, тьма кромешная и включенные фары встречных машин раздражали глаза и туманили мозги, так что на миг у него закружилась голова. Глоток свежего воздуха, колбаса и напиток с глюкозой — и вот он снова бодр и в порядке.

Рубен Фрай все еще оставался в Цинциннати. Его почти час допрашивали в конторе ФБР, так что засиделись за полночь, смотрели в темноту за окном и задавали вопросы отцу, утверждавшему, что его сын мертв, что он скорбит о нем вот уже шесть лет и что больше ему ничего не известно.

Рубен Фрай не смог им объяснить, почему он за четыре месяца до смерти Джона заложил свой дом и получил за него сто пятьдесят тысяч долларов в Сберегательном банке Огайо в Колумбусе, а когда они продолжили давить на него, не получая ответа, он спустя какое-то время расплакался и попросил их перестать растравлять его раны.

Фрай теперь спит за казенный счет в кровати в отеле «Рамада-Инн» в пригороде. Цены в гостинице несусветные, при таком-то убожестве. Бенджамен Кларк ночевал в соседней комнате: не то чтобы они опасались, что Рубен Фрай вдруг возьмет, откроет дверь и сбежит, но Кевин Хаттон хотел все сделать по правилам, он более десяти лет служил в ФБР, но такого дела у него еще ни разу не было.

Он никогда даже не слышал, чтобы в какой-либо тюрьме сбегали из Death Row.

Ни разу ему не приходилось иметь дело с ожившими мертвецами.

И никогда прежде не проходил у него по делу столь близкий ему человек.

Они были знакомы столько, сколько он себя помнил. Жили по соседству в Маркусвилле, вместе играли красными пожарными машинками в песочнице на общей детской площадке, учились в школе в одном классе, каждый день сидели бок о бок за одной партой, вместе играли в футбол в молодежных командах Маркусвилла, вместе мечтали о девчонках, забирались в зеленую комнату на чердаке и разглядывали порнографические журналы из мусорного бака старика Стивена, — разведали, когда тот выбрасывал их раз в две недели, когда приходил новый.

Потом приятели несколько отдалились друг от друга, когда Джон познакомился с Элизабет и уже трахался с ней по-настоящему, да еще он отсидел два срока в исправительной школе, оба раза за причинение особо тяжких.

Обоим было тогда всего семнадцать, но они уже знали, что их пути разойдутся.

Кевин стал ответственным оперативным сотрудником ФБР.

Джон был осужден за убийство.

Но Хаттон так по-настоящему и не понял, что там произошло. Конечно, Джон горячая голова и, казалось, сам искал драки, они ему словно нравились, но он был не из тех, кто сначала переспит с девчонкой, а потом пристрелит ее и преспокойно уйдет своей дорогой.

Хаттон поначалу навещал приятеля в тюрьме, хотел показать, что верен дружбе. Само собой, он приходил как частное лицо и не использовал своих полномочий, но все эти чертовы процедуры, которые надлежало проходить всякий раз, когда он туда отправлялся, — истерическая служба безопасности и сознание того, что ничего нельзя сказать, потому что все вокруг слушают и записывают; из-за этого у него быстро пропала охота заходить в это заведение, он появлялся там все реже, а в последние годы вообще перестал.

И вдруг Джон возьми и умри.

Конечно, Кевин собирался навестить его перед казнью. Он следил по газетам за рассмотрением прошений о помиловании, которые подавали Рубен и его адвокат, и понимал, что от губернатора милости ждать нечего: Джону суждено умереть от инъекции яда и своей смертью подтвердить, что Огайо в самом деле решил вернуться в статистические отчеты о приведенных в исполнение приговорах.

И вот он умер в камере.

Кевин крепче сжал руль, допил остатки тоника. Паршивое все это дело.

Он не больно-то ценит их дружбу, убедил он себя, настали новые времена, они не так много теперь друг для друга и значат, и посещения он прекратил потому, что их дружба сошла на нет, кончилась.

Он до сих пор это чувствует.

Кевин стоял тогда на кладбище и слушал священника и тех немногих, кто произносил короткие речи; и надо признать, что именно тогда ощутил, что, пока смотрит на похороны, в нем самом тоже что-то умирает.

Осталось сорок километров. Он прибавил скорость.

Не хочется опаздывать.

Сидя за рулем весьма дорогого автомобиля, он вдруг услыхал собственный смех, — он, Хаттон, мчит в ночи на скорости сто километров в час и хохочет в полном одиночестве и без всяких оснований для радости.

Надо радоваться, сказал он вслух.

Если ты на самом деле жив.

Только ничего из этого не выйдет. Понимаешь?

Какой-то зверек пробежал по краю дороги в лучах фар, Хаттон вздрогнул, подождал, пока довольно крупный заяц скроется в кустах, и снова прибавил скорость.

Господи, Джон, ведь тебя же осудили за убийство!

Ты отнял жизнь.

Значит, ты виновен.

Он звонил Линдону Робинсу, раньше, еще когда они отправлялись за Рубеном Фраем в Маркусвилл. Робинс работал главным врачом в тюрьме Маркусвилла в то время, когда умер Джон, теперь он живет в Колумбусе, служит главным врачом университетской клиники Огайо, больницы при университете, это где-то на 10-й авеню.