Рождение огня - Сьюзен (Сюзанн) Коллинз

Да затем, чтобы отвлечь меня. Чтобы я не вздумала ещё больше раззадорить народ, и без того находящийся на грани взрыва. Ну и, само собой, позабавить жителей Капитолия. Наверняка, затея со свадьбой служит тем же самым целям.

Я уже почти около изгороди, когда замечаю на ветке сойку-пересмешницу. Она издаёт переливчатую трель. И тут до меня доходит, что я так и не получила объяснения, почему на крекере была изображена моя птичка и что это вообще означает.

«Это значит, что мы на твоей стороне», — сказала Бонни. На моей стороне? Какой-такой стороне? Я теперь что, нежданно-негаданно стала олицетворением идеи восстания? Неужели сойка на моей золотой булавке — символ сопротивления? Если так, то «моей стороне» что-то не больно сопутствует успех. Погляди только, что делается в Восьмом дистрикте!

Я прячу своё оружие в обычном месте — в дупле трухлявого дерева. Отсюда рукой подать до нашего старого дома в Шлаке. Приблизившись к изгороди, опускаюсь было на четвереньки, собираясь пробраться на ту сторону, на Луговину. Голова так занята сегодняшними событиями, что только внезапный крик совы приводит меня в чувство.

В меркнущем свете дня проволочная сетка выглядит такой же безобидной, как всегда. Но тут я слышу странный звук и вовремя отдёргиваю руку. Звук напоминает жужжание, что исходит от дерева, увешанного гнёздами ос-убийц. Он означает, что изгородь находится под напряжением.

11

Ноги сами собой несут меня обратно под защиту деревьев, где я и затаиваюсь. Прикрываю рот рукой, чтобы рассеять и сделать менее заметным белый парок, в который превращается на морозе моё дыхание. В крови горит адреналин, выметая из головы все остальные сегодняшние заботы. Сосредоточиваюсь на этом новом, непредвиденном и грозном препятствии.

Что происходит? Тред включил ограду просто в качестве дополнительной меры безопасности, или ему стало известно, что сегодня я улизнула из-под его колпака? Что он намерен делать: держать меня за пределами дистрикта до тех пор, пока не обнаружит моё местонахождение и не арестует? А потом что — притащит на площадь и посадит в колодки? Высечет? Повесит?

«Ну-ка, без истерик!» — приказываю я себе. Мне не впервой быть застигнутой по ту сторону заграждения, по которому вдруг ни с того ни с сего пустили ток. На протяжении многих лет это случалось несколько раз, но тогда со мной всегда был Гейл. Мы с удобством устраивались на каком-нибудь подходящем дереве и пережидали, пока ток не отключат, а так оно в конце концов всегда и происходило. Если я, бывало, задерживалась допоздна, то Прим отправлялась к изгороди, чтобы проверить, не под напряжением ли она, и таким образом избавляла мать от ненужного беспокойства.

Но сегодня ни мать, ни сестра не знают о моей прогулке за ограду. Ведь я даже следы постаралась запутать. Так что если задержусь надолго, они, конечно, голову потеряют от тревоги. Я и сама едва не теряю присутствие духа, потому что сильно подозреваю, что неспроста, ох, неспроста ток включили как раз в тот день, когда я сбежала в лес…

Думаю, никто не видел, как я протиснулась под оградой, но кто ж его знает? И у деревьев есть глаза. Кто-то же донёс о том, что мы с Гейлом целовались вот на этом самом месте. Правда, это было среди бела дня и до того, как я стала вести себя намного осторожнее. А нет ли здесь, случайно, камер круглосуточного наблюдения? Я уже как-то гадала на этот счёт. Может быть, именно таким путём президент и узнал о поцелуе?

Когда я сегодня утром направлялась в лес, было ещё темно, но ведь и список тех, кого можно заподозрить в любви к прогулкам в лесу на свежем воздухе, длиной не отличается.

Я устремляю взгляд сквозь ограду на Луговину, но ничего подозрительного не вижу — только мокрый снег поблёскивает в свете, падающем из окон домов на окраине Шлака. Ни миротворцев, ни вообще каких-либо признаков того, что за мной начата охота. Знает Тред или не знает о том, что я покидала дистрикт, — в обоих случаях нужно действовать одинаково: мне необходимо вернуться обратно за ограду так, чтобы никто этого не заметил, а потом прикинуться, что весь день провела в городе.

Стоит хоть пальцем коснуться сетки или колючей проволоки, идущей по верху ограды, — и от меня останется лишь кучка обуглившихся косточек. Вряд ли я сумею сделать подкоп: во-первых, дело это долгое и я рискую, что меня обнаружат, во-вторых, земля всё равно насквозь промёрзла. Так что выбор невелик: не знаю, как, но мне нужно перебраться через верх изгороди.

Стоит хоть пальцем коснуться сетки или витка колючей проволоки, идущей по верху ограды, — и от меня останется лишь кучка обуглившихся косточек. Вряд ли я сумею сделать подкоп: во-первых, дело это долгое и я рискую, что меня обнаружат, во-вторых, земля всё равно насквозь промёрзла. Так что выбор невелик: не знаю, как, но мне нужно перебраться через верх изгороди.

Я пробираюсь между деревьями вдоль забора в поисках подходящей ветви — длинной и расположенной на достаточной высоте. Примерно через километр я натыкаюсь на один старый клён — по-моему, сгодится. Правда, ствол у него такой толстый и заледенелый, что на него так запросто не вскарабкаешься, тем более что внизу нет ветвей. Лезу на соседнее дерево, оттуда неуклюже перепрыгиваю на облюбованный клён и едва не срываюсь — кора больно скользкая. Но мне удаётся удержаться, и вот я медленно продвигаюсь по ветке, нависающей над колючей проволокой.

Смотрю вниз и понимаю, почему мы с Гейлом вседа предпочитали переждать в лесу, а не пытались перемахнуть через ограду таким вот образом. Если не хочешь поджариться, то приходится висеть довольно высоко над землёй — по меньшей мере, метрах в шести. Прикидываю, что моя ветка находится на высоте примерно восьми метров. Далековато и больновато падать. Даже у такого опытного по части лазания по деревьям человека, как я, захватывает дух. А что ещё остаётся делать? Можно было, конечно, поискать другую ветку, но уже почти совсем темно. Снегопад, луна не светит. Сейчас я, по крайней мере, ещё могу увидеть, куда приземлюсь, и выбрать подходящий сугроб, чтобы смягчить падение. Если бы даже и нашлась другая ветка, что весьма сомнительно, — то кто знает, куда бы я, в конце концов, угодила. Перекидываю свою пустую охотничью сумку на шею и медленно опускаюсь, пока не зависаю на руках. Секунду собираюсь с духом и… разжимаю пальцы.

Падаю, падаю… А потом — удар, да такой, что боль пронзает весь позвоночник до самого затылка. Секундой позже пятая точка бьётся о мёрзлую землю. Лежу в снегу, пытаясь прийти в себя и выяснить, что сломано, а что цело. Даже не вставая, могу точно сказать, что судя по боли, повреждены левая пятка и копчик. Вопрос только, насколько тяжело. Надеюсь, что всё ограничится синяками и ссадинами. Но когда я со стоном поднимаюсь на ноги, то начинаю подозревать, что всё-таки что-то сломано. Во всяком случае, идти я в состоянии, так что начинаю потихоньку двигаться, изо всех сил стараясь скрыть хромоту.

Мама и Прим не должны узнать, что я была в лесу. Нужно сделать себе какое-нибудь алиби, пусть жиденькое, неважно. Кое-какие лавки на площади ещё открыты, так что я захожу в одну из них и покупаю марлю для бинтов — у нас как раз заканчивается. В другой я беру пакетик леденцов для Прим. Одну пастилку бросаю себе в рот, с наслаждением ощущая, как ментол тает на языке, и вспоминаю, что это моя первая еда за весь день. Я ведь собиралась пообедать у лесного озера, но когда увидела, в каком состоянии Сатин и Бонни, то духу не хватило хоть что-то из еды взять себе.

К тому времени, когда я добираюсь домой, опираться на левую пятку уже вообще невозможно. Решаю, что совру матери, будто полезла на крышу нашего старого дома, чтобы заделать течь, и сорвалась. Что касается опустевшей сумки с провизией, то тут всё ясно, придумываю только, кому же я её отдала. Вваливаюсь в дом, готовая сходу упасть перед камином. И тут меня ждёт ещё одно потрясение.

В дверях нашей кухни стоят два миротворца, мужчина и женщина. Лицо женщины остаётся бесстрастным, а в глазах у мужчины я ловлю проблеск озадаченности. Меня, конечно же, не ждали. Они ведь были убеждены, что я застряла в лесу по ту сторону ожившей изгороди.

— Привет, — невозмутимо говорю я.

За их спинами появляется мать. Она старается держаться от них подальше.

— А вот и она, как раз к обеду, — деланно бодрым тоном говорит мать. Как раз к обеду, как же… Уже давно настало время ужина!

Раздумываю, снимать сапоги или нет. Обычно я, конечно, снимаю их, но сейчас боюсь, что не смогу сделать это, не пикнув. Так что довольствуюсь тем, что стягиваю мокрый капюшон и стряхиваю снег с чёлки.

— Чем могу помочь? — обращаюсь я к миротворцам.

— Нас послал глава миротворцев Тред с сообщением для вас, — цедит женщина.

— Они уже несколько часов ждут тебя, — вставляет мать.