Там, где меняют законы - Юлия Латынина

Негатив зажег сигарету и спросил:

— Куришь?

— Нет.

— А я на зоне начал.

И они опять замолчали. От Негатива слегка, но все-таки попахивало спиртным. Денис испытывал большое желание набить морду человеку, вчера приказавшему выкинуть его в мусорный бачок.

— Ты на Ольгу-то зря глаз положил, — сказал Негатив, — это такая девка, охомутает тебя как Вадика. Глазом не успеешь моргнуть, как вместе в Москву укатите.

И опять Денис заметил в словах бандита некую странность. Негатив говорил так, как будто Ольга была для него отдельным живым существом, со своим характером и своими закидонами. Хозяину города по идее вообще не полагалось считать, будто у ресторанной шлюхи может быть характер, — не говоря уже о том, чтобы отличать характер одной от характера другой.

Веселые крики из дома сменились залихватской музыкой.

— Знаешь, откуда у меня погоняло? — спросил Негатив.

— Из-за волос?

— Да. А знаешь, где я такие волосы заработал?

Черяга помолчал.

— На зоне. Я туда в девятнадцать лет попал. Знаешь, за что?

— Да уж наверно не за пятерку по географии.

— Я спортсмен был. Боксер. Гулял как-то вечером с девушкой. Навстречу три мусорка. Сильно поддатых. Увидели Настю, все обслюнявились. Подошли, говорят — проверка паспортного режима. Ни у меня, ни у Насти паспортов нет. Мусора цап Настю и говорят: «Идем, соска, в отделение, мы тебя сейчас там оприходуем». А я? А ты, парень, иди, пока по почкам не навешали. Там и без тебя мужиков хватит.

Негатив замолчал. Потом продолжил:

— Ну, я в кулаки, а они меня втроем сапогами. Настя успела убежать. А мне предъявили хулиганское нападение на работников милиции при исполнении служебных обязанностей. Мол, подлетел к троим в пьяном виде и нагло бился почками об их сапоги. Теперь понял, почему я красных не люблю?

Черяга чуть пошевелился.

— А чего жы ты со мной разговариваешь?

— Хочу — и разговариваю. Ты братан Чижа. Слабо завтра со мной поехать?

— Куда?

— На стрелку. Ты же хотел с теми, кто братана завалил, разобраться?

Черяга помолчал.

— Не стремно с собой мента на стрелку брать? — наконец спросил он.

— Не дрейфь. Там твои коллеги будут.

— А стрельба будет?

— Да на хрен мне тебя брать на стрельбу, — с досадой сказал Негатив, — у меня что, своих солдат нет? Побазарим и разойдемся, ты мне и нужен-то, чтобы стрельбы не было, кто в московского следака шмалять будет? Ну так как — пойдешь?

— Я не так привык разбираться.

Негатив встал.

— А как? — закричал он, — как? Ты Извольскому что ли, повестку пошлешь? Да он эту повестку тебе в зад засунет. У них там не ментовка — бордель, он начальника ГУВД минет попросит сделать, тот сей момент отсосет!

Денис некоторое время молчал.

— Ну что ж, — поеду.

Негатив поднялся и исчез в растворенной двери дома.

Денис посидел немного, вглядываясь в кирпичный чертеж грота и слушая музыку из раскрытых окон. Иногда музыка умолкала, и тогда, если очень прислушаться, слышен был другой звук — у станции кто-то громко-громко кричал в матюгальник, и в вечернем воздухе до треэтажных особняков за кирпичной стеной долетало слабое: «…азворовали Россию…» «..мерть капиталистам».

Денис вздохнул и пошел к трехэтажному дому.

Внутри было по-прежнему весело. Негатив стоял на ступенях, ведущих в гостиную, окруженный целой кучкой паразитов. Со своими белыми волосами он напоминал кусок мокрого сахара, к которому сбежались муравьи. Последним в кучке стоял начальник городского УВД, полковник Зуев.

Денис прошел мимо в раскрытую дверь гостиной. И тут же услышал чей-то отчаянный вопль и звон разбитого стекла.

Посереди приемного зала, под роскошной люстрой, стоял неудачливый кандадат в губернаторы и сын генерального директора Мишенька Никишин. У ног его валялся разлетевшийся на тысячу кусков стакан. Перед ним, блестя настороженными глазами, возвышался мэр. Мэр осторожно пятился, пока не уперся задницей в праздничный стол. После этого он остановился и жалобно принялся обводить очами толпу. Он очень напоминал прикованную к скале красавицу, которая ждет, что сейчас толпу зрителей растолкает спещащий ей на помощь рыцарь. Но с рыцарями в толпе был дефицит.

— Ты-ты! сукин сын! — сказал Никишин, поводя в стельку пьяными очами, — ты деньги отдашь или нет?

И обернулся к аудитории.

— Вы представляете? Он у меня водку взял и второй месяц не платит.

— Как же я заплачу? — сказал мэр, — ее никто не пьет, все самогон пьют. Вот придут из Москвы деньги, заплачу.

— Врешь ты, — проговорил Никишин, — вот у Кунака все расхватали. Что, по-твоему, «чернуху» покупают, а водку нет?

Мэр отчаянно оглянулся вокруг, заметил Зуева и Черягу и побледел еще больше. Полковник Зуев отвел глаза.

— Ты, фуфел меченый, — сказал Курочкин, — попридержи язык!

Никишин вместо ответа жутко ощерился. Длинные его пальцы сомкнулись на спинке стула. Бывший кандидат в губернаторы схватил стул и от души им размахнулся, целясь в градоначальника. По счастию, Никишин был пьян выше глаз, и координация движений у него была не лучше, чем у амебы.

Курочкин проворно отступил в сторону. Стул свистнул в воздухе и обрушился на ни в чем неповинный торт, где и застрял всеми четырьмя ножками.

Дамы завизжали. Гендиректорский отпрыск шагнул вперед и попытался извлечь стул из произведения чернореченских кондитеров. Но стул завяз и не желал вылезать наружу. Курочкин шарахнулся к толпе и проворно перебирал присутствующих руками, словно надеясь выскочить наружу. Но люди прижимались друг к другу, как планки новенького забора, и задние ряды напирали на передние, чтобы получше разглядеть аттракцион.

Никишин схватил полупустую бутылку с коньяком и шваркнул ее о стол. Останки бутылки и коньяка полетели во все стороны, а в руке смазливого сорокалетнего поросенка осталось горлышко, увенчанное терновым венцом стеклянных шипов. Никишин поднял над головой «розочку», как кинжал, и устремился на мэра.

Тот отчаянно боднулся о толпу. Люди наконец подались, и мэр полетел сквозь расступающийся живой коридор, набирая ускорение, что твоя СС–20. Никишин погнался за ним. Денис выступил вперед и схватил директорского отпрыска за воздетую руку с членовредительским орудием. Тот рыпнулся было, но в этот момент из толпы вынырнул Негатив. Бандит молча перехватил вторую руку директорского сынка.

Никишин забился, как рыба в сачке, Негатив выпустил Никишина, затем молниеносно воздел обе руки и ударил буйного сподвижника обеими ладонями чуть пониже ушей. Никишин обмяк, словно в нем выключили зажигание, и свалился на пол.

Черяга оглянулся. Начальник городского УВД полковник Зуев смылся бесследно — судя по всему, решив не вмешиваться в столь деликатную драку.

Негатив наклонился к Никишину, распростертому на полу, подобно увядшей ботве, и пошарил в его карманах. В правом кармане обнаружился толстый «лопатник». Бандит раскрыл кошелек. Деньги он не удостоил внимания, а вот из бокового кармана извлек маленький целлофановый квадратик с белым порошком внутри.

Шагнул к балкону, изодрал целлофан и вытяс содержимое на влажно блеснувшую далеко внизу клумбу.

— И чего это они не поделили? — спросил Черяга, остановившись в метре за спиной бандита.

— Так. Маленький эпизод деловой жизни города Чернореченска, — мрачно сказал Негатив. Он обернулся, и черные его глаза насмешливо и нагло уставились на следака, как бы издеваясь: «А что же ты не спрашиваешь, откуда порошок? И что ты ухом не повел, когда Никишин кричал, что вот-де анашу у Кунака покупают, а водку — нет. Иль ты не знаешь, что Кунак — мой человек?»

Денис опустил глаза, развернулся и молча прошел в гостиную.

Людская лужица уже шумела по-прежнему, гости сползались к столу, и Денис быстро заметил еще одного нужного ему человека — Попугая Кешу.

Заместитель председатель «Чернореченсксоцбанка» стоял в самой стратегически выгодной позиции — рядом с блюдом осетрины. Из стопки пластмассовых тарелок, стоявших на столе, попугай Кеша выбрал самую обширную, и щедро наложил на нее все, что послал Бог гостям банка. Теперь Кеша, повернувшись лицом к гостям и уткнув чавку в тарелку, поглощал ее содержимое со страшной скоростью.

Это был плохой знак.

Когда какой-нибудь журналист, или литератор, или тому подобный санкюлот нажирается на званом банкете, это еще простительно — в конце концов, когда санкюлоту еще обломится икорка под пятизвездочный коньячок? Когда же икорку с треском употребляет зампред крупнейшего в городе банка, само собой напрашивается подозрение: или зампред скуповат, или держит его руководство в черном теле, или, наконец, он как-то подсознательно чувствует преходящее свое положение и стремится откушать икорки впрок.