Внезапный выброс - Владимир Евграфович Мухин

наук. Он превосходно знает и держит в памяти сложнейшие лабиринты даже тех выработок, в которых никогда не был, изучив их по планам горных работ. Виктин рьяно следит за новинками отечественной и зарубежной отраслевой литературы, изучает опыт передовых горнодобывающих стран и с завидным рвением внедряет все стоящее на предприятиях своего объединения. Оно добилось высокой нагрузки на каждый забой, планомерной подготовки новых участков и горизонтов. Почти все шахты теперь работают ритмично, а объединение в целом имеет самые высокие по министерству технико-экономические показатели.

Опанасу Юрьевичу не раз приходилось слушать выступления Виктина. О чем бы он ни говорил — была видна эрудиция и умение преподнести ее, а его доклад «О проблемах научно-технической революции в угольной промышленности», прочитанный на республиканском совещании горняков, произвел на Стеблюка глубокое впечатление. Особое внимание Опанаса Юрьевича обратили на себя обстоятельный анализ тенденций, наметившихся в отрасли, и скрупулезный разбор положительных и отрицательных влияний НТР. Во время перерыва он подошел к Виктину, чтобы поблагодарить его за содержательный доклад, и потом нещадно бранил себя за опрометчивый поступок: Олег Михайлович начал с таким усердием расшаркиваться, так подобострастно благодарить за оказанную ему «высокую честь», что Стеблюка взяла оторопь. «Откуда у него это? И зачем оно ему? Неужели такому толковому инженеру неведомо чувство собственного достоинства?» — недоумевал тогда Опанас Юрьевич.

Стеблюк был убежден: подхалимство, лесть, угодничество — оружие бездарей, людей никчемных, слабодушных, нечистоплотных, подлых по своей натуре, которые, чтобы подняться по служебной лестнице, не гнушаются никакими приемами. Опанас Юрьевич был также убежден: одаренность, в какой бы сфере она ни проявлялась, и низменные черты характера в одном человеке несовместимы. И вот Виктин невольно поколебал это его давнее убеждение. Он как бы вступил со Стеблюком в негласный спор. «Нет, — утверждал Виктин фактом своего существования, — способные и даже одаренные люди тоже могут быть подхалимами, льстецами и угодниками». И Опанасу Юрьевичу ничего не оставалось, как согласиться с этим. И если прежде он иногда не мог наверняка сказать, во имя чего мелким бесом рассыпается Виктин, то нынешнее его поведение особой загадки для Опанаса Юрьевича не представляло. «Знает, что и ему, как техническому директору объединения, тоже отвечать придется, вот и старается заранее оправдаться», — решил Стеблюк, возвращаясь к повестке дня.

— Какие еще есть вопросы по оперативному плану? Нет? Замечания?

— Позвольте? — робко, как неуверенный в себе ученик, поднял руку Виктин.

Опанаса Юрьевича это почему-то раздосадовало, но он сдержанно, не выказывая своей неприязни, кивнул головой:

— Пожалуйста.

— Вызывает сомнение часть плана, касающаяся спасения людей, находившихся в лаве. Продвижение к ним снизу крайне рискованно. Не лучше ли начать работы с вентиляционного? Прошу, Опанас Юрьевич, великодушно извинить меня, возможно, мнение мое ошибочное и если вы находите…

Стеблюк почуял, что предостережение Виктина предназначено не Тригунову и Колыбенко, а прежде всего ему, председателю правительственной комиссии. И если он пренебрежет этим предостережением, то в случае трагического исхода операции у Виктина появится козырь против него: «А ведь я, Опанас Юрьевич, — тогда исподволь начнет он психологическое наступление, — предвидел и — помните? — предупреждал вас о возможных последствиях»… И ему, — так рассчитывал Олег Михайлович, — чтобы уберечь свой авторитет, придется во всем, что произошло на «Первомайке», личной вины его, Виктина, не усмотреть.

По губам Стеблюка заскользила едва уловимая саркастическая усмешка. Опанас Юрьевич хорошо изучил себя, знал, что означает этот предвестник, и, давая себе отчет в том, что если сейчас, немедленно он не остановит Виктина, — сорвется, обратился к Тригунову:

— Предлагаемый вариант рассматривался?

— Да. И отвергнут. На восстановление вентиляционного, — Тригунов провел по нему указкой, — которое, кстати, уже начато, уйдет шесть-семь дней. Принять вариант, предлагаемый товарищем Виктиным, хотя он и безопаснее, можно лишь в том случае, если признать, что торопиться нам некуда.

— А вы уверены в обратном? — проворчал Окатов.

— Известны десятки примеров, когда люди, оказавшиеся в подобных условиях, оставались живыми и их удавалось спасти.

— То, о чем вы говорите, — из области чуда. А опасность для тех, кто будет пытаться проникнуть в лаву снизу, — верная. Меня, — Окатов недоуменно пожал плечами, — удивляет легкость, с какой вы рискуете жизнью подчиненных…

Лицо Тригунова вытянулось, окаменело, на правой скуле отчетливо выступила белая заплатка:

— Мы не имеем морального права считать людей погибшими, полагаясь лишь на интуицию, а других доказательств на этот счет у нас нет.

— Ваше мнение? — неожиданно обратился Стеблюк к начальнику горноспасательных частей области. Клёстик стал по стойке «смирно»:

— Считаю, товарищ заместитель председателя Совета Министров, риск не обоснованным. Разделяю точку зрения технического директора производственного объединения товарища Виктина.

Стеблюк искоса посмотрел на Олега Михайловича. Навалившись на стол грудью, тот беззвучно барабанил нервными пальцами по раскрытому блокноту.

Опанас Юрьевич откашлялся, спросил Колыбенко:

— Вы не усомнились в правильности принятого решения?

Колыбенко порывисто встал. Стул с грохотом отлетел к стене. Опанас Юрьевич поморщился. Килёв втянул голову в плечи, Виктин вздрогнул — каждый по-своему отреагировал на неуклюжесть главного инженера, но никто не проронил ни слова.

— Вы не усомнились в правильности принятого решения? — повторил Стеблюк.

— Не-ет, — едва выдавил из себя Колыбенко.

— А если мы порекомендуем вам пересмотреть оперативный план с учетом высказанных предложений?

Колыбенко внезапно вспыхнул:

— Тогда… Тогда я прошу освободить меня от обязанностей руководителя работ по ликвидации аварии.

Та резкость, с какой эти слова были произнесены, насторожила Опанаса Юрьевича. Стеблюку показалось, что она вызвана не уверенностью главного инженера в своей правоте, а отчаянием.

— Почему вы, — неторопливо, как бы не замечая вызывающего тона Колыбенко, переспросил его Опанас Юрьевич, — считаете невозможным иное решение?

— Я не могу поставить крест на людях, не сделав попытки спасти их. Пусть и с явным риском.

Колыбенко проговорил это горячо, убежденно. И настороженность Стеблюка рассеялась. Ему пришлись по душе и горячность молодого инженера, и его твердость, отбрасывающая боязнь неудачи, которая, случись, непременно усугубила бы его вину и повлекла за собой более строгое наказание. Колыбенко в эти минуты не думал о том, что его ожидает, а Опанас Юрьевич невольно держал в уме и это. Он мысленно читал выдержку из будущего акта: «…Колыбенко Петра Евдокимовича с занимаемой должности снять, материалы на него передать следственным органам для привлечения к уголовной ответственности».

«К уголовной… — повторил про себя Стеблюк. — А парень, видать, дельный, энергичный и не трус. Такого вдвойне жаль».

Опанас Юрьевич потер висок, откинулся на спинку кресла:

— Полагаю, все мы получили полное представление о характере намеченных и осуществляемых аварийно-спасательных работ? Вы, товарищ Тригунов, и вы, товарищ Колыбенко, можете быть свободны. Желаю успеха.

Впрочем, останьтесь. Состояние семей пострадавших и вы должны знать. Непременно должны!..

Стеблюк снова склонился