Кесарево сечение - Владимир Дрыжак

– Пустяки, – сказал я. – У меня в запасе целый палец на руке. Давай его сюда.

– Ой, – сказала Валентина, – я всего тебя перемазала кровью. У тебя спина пятнистая. Надо замочить рубашку в холодной воде.

Я испытующе на нее посмотрел. С виду – сама невинность. Хитрость этой женщины была невероятна!

– Чего ты добиваешься, Валентина? – сказал я. – Ведь это можно трактовать так, что ты непременно хочешь пасть в мои объятия уже теперь.

– Допустим, – сказала она с вызовом. – Я уже говорила, что свои шансы не упускаю.

– Но ведь нельзя же так откровенно липнуть к мужчине. Это… Это нетипично.

– Понятно. Женщина должна быть всегда наготове и являться по первому зову. Типичная логика современного Навуходоносора!

Все это было произнесено таким тоном, как будто на ней было вечернее платье. А между тем…

– Хорошо. – Я повернулся спиной и стянул рубашку. – Где ты тут видишь пятна?

– На спине, естественно.

– Должно быть, это трупные пятна, – пробормотал я.

– Дурак! – фыркнула она.

– Мне что, поворачиваться?

– Конечно поворачиваться. Или мы теперь так и будем через спину общаться?

Я повернулся. Она сидела в той же позе, подтянув колени к груди, упершись в них локтями и подперев подбородок кулаками.

– И что теперь мне делать? Боком стать?

– Какой-то ты, Глеб, слишком правильный, – сказала она задумчиво. – Я даже на секунду усомнилась в своем выборе.

– Эти глупости оставь! Отступать нам уже некуда, после всего, что было.

– А что было-то? – изумилась она.

– А пятка? Я держал ее в руках!

– Господи! И с этим человеком я должна провести остаток жизни…

– Пустяки. Какие-то жалкие шестьдесят-семьдесят лет. Это просто миг, по сравнению с вечностью.

– А потом? – тихо спросила она.

– Потом кто-то из нас умрет.

– Сначала умру я, – сказала Валентина, уставившись в потолок.

– Это уж как получится…

– Нет, я точно знаю. Я просто этого не переживу! Вот когда папа умрет, я этого не переживу. Я вообще не понимаю, зачем люди умирают!

Только теперь я осознал, какое сокровище мне досталось. Существует, оказывается, человек, готовый умереть только для того, чтобы не видеть моей кончины. Это надо ценить!

Мне захотелось ее поцеловать. Что я и сделал.

Целоваться она не умела, но процесс освоила моментально. А я поймал себя на том, что испытываю к ней почти отеческие чувства.

– Знаешь, Глеб, я сейчас поняла, что готова стать матерью, – вдруг сказала она.

– И как же ты это определила? – спросил я, целуя ее ладони.

– Просто знаю, и все. Мне даже показалось, что ты – маленький ребеночек.

Я просто обалдел от такой синхронности ощущений. Раньше, имея дело с женщинами, я ничего подобного не испытывал.

– А ты, Глеб, до меня с кем-нибудь… Ну, понимаешь?.. Я имею в виду женщин?

Все. Предел. Она читает мои мысли. Не надо никаких дознавателей, расследований, экспертов и биопотенциалов. Все это – ерунда… Читает без всякой аппаратуры. Надо ее брать в отдел, и все. Остальных – выгнать.

– Как ты это делаешь?! – возопил я.

На лице Валентины промелькнул испуг.

– Что я делаю?

– Ведь ты меня читаешь, как магнитную ленту!

– А я всегда так делаю, – тихо сказала она. – Особенно, если понимаю человека.

– Меня интересует, как ты это делаешь теперь?

– Не знаю, – она растерялась, но потом улыбнулась. – Тебя интересует… А я сама тебя интересую?

– Валентина!

– Вот и у мамы с папой также. Она его любит до безумия – я ведь знаю. А он… Иной раз просто на руках готов носить, а на другой день придет, сядет, и сидит как бревно. Ругается. Пишет какую-то ерунду про человечество. Мама его чуть ли не из ложечки кормит. А он уедет на месяц, и как в воду канул. Ни ответа, ни привета. У вас что, в этом ГУКе, связи никакой нет?

Я вздохнул. Чужая жизнь – потемки.

– И у нас будет так же, – сказала Валентина тихо и обреченно.

– Откуда ты можешь это знать?

– Да уж знаю… Все нормальные мужики такие. Они не понимают, что женщине важно знать, что о ней всегда помнят. А что вам стоит?.. Безопасность, трассы, перевозки… Это правда важно?

– Не знаю. Что-то важно, что-то нет. Важно не сидеть без дела. Я, например, от безделья зверею и тупею.

– И будешь на меня кричать?

Я молча взял ее руку и поцеловал отдельно каждый пальчик.

– Нет, ты ответь!

– Не знаю, радость моя, – я вздохнул. – Наверное, буду. Я ведь обычный "нормальный мужик", а все мужики одинаковы. Но если я замечу, что причиняю тебе боль, я постараюсь тут же перестать. Я буду стараться. Веришь?

– Угу, – она доверчиво мотнула головой. – Это ты молодец, что не врешь. Никогда мне не ври, если прямо спрошу. И даже если с другой женщиной – так бывает – все равно не ври. Я пойму. А если не спрошу, можешь врать, сколько захочешь – я и так все буду знать про тебя.

– Ну, Валентина, с тобой не соскучишься! – возмутился я. – Какие другие женщины – мне и тебя одной выше макушки!

– Будут, – кротко и печально сказала она. – Я знаю.

– Ну, послушай… А если ты меня бросишь? Ты представляешь, что теперь будет со мной, если ты меня бросишь?

– Конечно. Ты пропадешь. Но я тебя никогда не брошу. Мы с тобой два раза разведемся, но я все равно от тебя не отвяжусь, и не брошу.

Я был потрясен.

– Откуда ты это знаешь?!

– Да вот знаю… У нас будет трое детей: мальчик и две девочки. Первый будет мальчик, он будет похож на мою маму, а девочки будут похожи на тебя. А на меня никто не будет похож… Я еще много чего знаю, но не скажу, потому что нельзя.

– Почему нельзя?

– Судьба может обидеться… И все пойдет наперекосяк.

– Валентина! – сказал я шепотом. – Ты глупая и взбалмошная девчонка. Ты не можешь знать, что будет завтра и послезавтра…

– Не кричи на меня!

– А я и не кричу, – теперь я даже не шептал, а только шевелил губами. – Что ты со мной делаешь! Ведь я могу во все это поверить.

– А и надо, чтобы ты в это верил, – также одними губами произнесла она.

– Ты меня программируешь, как бортовой вычислитель. Один только вечер вместе провели, а я уже и не знаю, куда деваться. Когда ты явилась, кто ты была? Дочь старшего коллеги по работе. А теперь? И это за одну ночь. Неполную, прошу заметить. Еще надо до утра дожить…

– А кто я теперь?

– Ты? Ты… Ты жизнь моя, а я ничтожный раб, и стою медный грош из всех сокровищ, что положено отдать за ту любовь, которой я наполнен до краев.

– Это кто написал?

– Шекспир, кто же еще…

– Врешь! Это ты сам сочинил!

– Да, я сочинил, – произнес я голосом провинциального трагика. – Посмотри, что ты сделала со мной за какие-то пять часов. Я стал поэтом, и шпарю пятистопным ямбом. Это что, порядок?!

Я выпучил глаза, пародируя шефа.

– Ой, Гиря, – восхитилась Валентина, и даже запрыгала на стуле. – Вылитый Петр Янович. Ты еще палец сделай вот так!

Я сделал палец, как надо, и погрозил ей. Потом мы немножко помолчали. Потом я сел у ее ног и положил голову на колени.

– Ты что-то хочешь спросить, – сказала она, и непонятно было, это вопрос, или констатация факта.

Я в этот момент абсолютно ничего не хотел. Моя бы воля, я бы остаток жизни просидел вот так, у ее ног. Но воля была не моя, и в голове немедленно родился вопрос. Я даже сам не понял, зачем мне нужен был ответ, и что с ним потом делать. Но делать было нечего, и я задал этот вопрос:

– Скажи, а в какой момент ты поняла, что я – тот самый, который тебе нужен? Был такой момент?

– Конечно, – сказала Валентина. – Вот когда мы зашли к Гирям… Фу, какая ерунда! Зашли к Гирям… Что за дурацкая фамилия!

– Отличная фамилия! Ты говори, говори.

– Мы зашли, я посмотрела сначала на Марину, и она мне как-то странно кивнула. А потом она посмотрела на тебя, и я посмотрела на тебя. А ты смотрел на маму, а потом перевел взгляд на меня, и как-то так хмыкнул, мол, Господи, что за уродина. Мама ведь красивая, а я – так себе… А что ты тогда подумал? Только честно!

– Я? Подумал? Да ничего я тогда не подумал…

Валентина схватила меня за волосы и начала тормошить.

– Ну-ка, говори, что ты подумал! Быстро!

– Честно?

– Честно. Мы ведь договорились!

– Хорошо. – Я посмотрел ей в глаза. – Хорошо. Примерно так: "Хм, да-а… Игра природы. Дочь пошла в отца".

– Верно! – она отпустила вихор. – А я подумала… Нет, кто-то внутри меня подумал… "Это твой крест. Будешь нести всю жизнь". Я, кажется, покраснела, и не знала куда деваться. А потом ты подошел, и так небрежно… А я подумала: "Ну, погоди, ты у меня попляшешь!" Но… Но, Глеб, я хорохорилась… А все внутри так печально было, как на похоронах… "Это твой крест"… Как колокольный звон… И мне так себя жалко стало, честное слово! Хоть вешайся! А если бы ты исчез? Я ведь не знала еще, кто ты. Вдруг бы ты был какой-нибудь абстрактный. Умылся бы, и все… Или какой-нибудь дурак набитый… И что мне тогда делать?..

Я сидел совершенно потрясенный. Ведь я абсолютно ничего этого не заметил. С ума сойти!