«Если», 2009 № 04 - Журнал «Если»

— Пойду, заварю себе чаю. Посижу, подумаю. Все равно мне больше не уснуть.

— Посидеть с тобой?

— Да нет, не стоит. Спи. Тебе рано вставать.

— Ты уверен? Я могла бы сварить тебе пару яиц или еще что-нибудь.

— Обойдусь. Не волнуйся, со мной все в порядке.

Но в порядке было далеко не все. Сидя в своем подвальном кабинете с чашкой чая руке, я вспоминал погибшего друга и в конце концов пришел к выводу, что он не имел права умирать. И стоило мне подумать об этом, как призраки боли и страданий тут же вырвались из подвалов моей памяти, где до этой минуты были заключены, и Энди Маккаслин, и все, что с ним случилось: полевые телефоны, провода с «крокодилами» на концах, пеньковые веревки, заостренные бамбуковые щепки и другие ужасы, с которыми не шло ни в какое сравнение даже то, что довелось пережить мне в детстве и от чего я бежал к безмятежному существованию кабинетного работника с нормированным рабочим днем.

Нет, это не должно было случиться. Только не с Энди… Я потер висок и прикрыл глаза. В кабинете царила полутьма, и мои губы вдруг сами выговорили слово:

— Кальмарис…

Меня зовут Брайан Кинни, и я больше не алкоголик. Это мой отец был жалким пьянчугой, не умевшим держать в узде собственных демонов. В дни моего детства эти демоны частенько вырывались на свободу, чтобы мучить меня и мою мать. Отец был мягким и добрым человеком, — и я готов это признать, — но всей его доброты не хватило, чтобы на наших с мамой личных весах любовь перевесила боль. Я уже начинал соскальзывать в собственную, населенную моими личными демонами страну, когда Энди Маккаслин вырвал из моей руки пистолет и решил за меня уравнение, над которым я бился уже много лет.

Так начался мой Новый Миропорядок…

В два часа ночи я еду на своем «аутбэке» по темному пустому шоссе, пролегающему через безжизненную аризонскую пустыню. Я ищу поворот, которого не существует. Луны нет, но в какой-то момент я замечаю далеко в стороне странное розоватое свечение. Я торможу, сворачиваю на обочину и медленно съезжаю по откосу на песчаную равнину. Потом я снова давлю на газ и мчусь по целине к источнику розового сияния.

Над крышей магазинчика «Семь-Одиннадцать» висел в воздухе огромный шар, похожий на гигантский мыльный пузырь. Он чуть покачивался, и по его внутренней поверхности перебегали радужные сполохи света; они словно уносились в бесконечность, и оторвать от них взгляд было просто невозможно.

Я выбрался из машины и вошел в магазин. Как только я перешагнул порог, из дверей кладовой за прилавком появился старый индеец в светло-лиловом костюме. В левой руке он держал небольшой кейс.

— Что происходит? — спросил я.

— Ты помнишь, — сказал индеец, но его слова прозвучали не как ответ, а как приказ.

И я действительно вспомнил. Я вспомнил все, а не только клочки, обрывки информации, которые привели меня сюда.

— Инстинкт самосохранения вынудил меня искать последовательность вероятных событий, которая исключала бы мою смерть. Ты включен в эту последовательность. Если позволишь, я включу в нее и себя.

— Зачем тебе мое позволение?

— Ты едва не стал причиной моей гибели, почему бы тебе не захотеть, чтобы я остался в живых? Таков закон вероятности и равновесия.

Я подумал о Конни, о непредставимой жестокости предыдущего варианта моего бытия, о чувстве облегчения, которое я испытал, когда из безумия возвратился к нормальной жизни.

К жизни, какой я должен был жить с самого начала…

Но потом я вспомнил об Энди.

— Нет, — сказал я.

— Но почему?

— Я не согласен, если из-за меня должен погибнуть мой друг. Кстати, здесь не слишком тепло для тебя?

Кальмарис улыбнулся.

— Я уже нахожусь в своем корабле.

— Не забывай — я еще не дал согласия.

— Надеюсь, ты его дашь.

— Это еще бабушка надвое сказала.

— Смотри!..

Перед моим мысленным взором одна за другой пронеслись картины невероятных бедствий и жестокости. Я пошатнулся.

— Я — Наблюдатель. Мое развитие с рождения запрограммировано в соответствии с психической эволюцией вашего мира, — сказал Кальмарис. — И все это время я незаметно играю с вероятностями, стараясь предотвратить то, что ты только что видел. Без меня вероятность всепланетной военной и экологической катастрофы будет намного выше. Ее, однако, можно избежать, и тогда уцелевший человеческий род сумеет в конце концов эволюционировать в высокоразвитую цивилизацию.

— Это звучит замечательно, но я тебе не верю. Даже оставаясь в плену, ты не переставал играть с вероятностями. Почему, обладая такими возможностями, ты чего-то требуешь от меня?

— Не я, а мой инстинкт самосохранения, мой доминирующий императив, который постепенно расходует эфирную энергию внефизической сущности моего корабля. И моя жизнь, и, возможно, само существование твоего мира зависят только от того, разрешишь ли ты осуществиться теперешнему варианту.

Я не позволил себе задуматься даже на секунду.

— Пусть все снова станет как было, — сказал я.

— Прошу тебя!.. — взмолился Кальмарис.

— Пусть все будет так, как должно было быть с самого начала.

— Законы вероятности не признают никаких «должно было быть». Они…

Я скрестил руки на груди. Кальмарис поставил кейс на пол.

— Тогда я умру. Я обречен из-за того, что ты не хочешь меняться. А других вариантов просто нет.

— Из-за того, что я не могу измениться. Я таков, какой я есть.

— Да.

И снова вероятности пришли в движение.

Меня зовут Брайан Кинни. Во мне заключено огромное и трагичное знание, навязанное мне извне. Но не только оно. Вопреки всему я надеюсь…

«Тахо» несется вперед. Внезапное осознание того, что я вот-вот убью собственную жену, перечеркивает вероятности… Хранилища памяти открываются. Ну, где моя хваленая сила воли?…

Я всей тяжестью повисаю на руле. Нога слепо тычется в пол где-то между газом и тормозом. Большой зеленый мусорный контейнер с грохотом обрушивается на капот. Его содержимое засыпает лобовое стекло, но, к счастью, это всего лишь мусор…

Потом «тахо» резко останавливается, уткнувшись в сложенный из кирпича столб ограды. Рулевое колесо врезается мне в диафрагму. Рот мгновенно наполняется кровью, и я чувствую, как внутри меня что-то с хрустом ломается.

Когда я был примерно на полпути к выздоровлению, ко мне в больницу впервые пришла Конни. С этого началось настоящее исцеление — исцеление души. Не моей или ее, а того общего, что соединяло нас — того, что мы постепенно разрушали в течение десяти последних лет. Или точнее — я разрушал.