Бесовская банда - Сергей Иванович Зверев

и увидел Кугеля, прохаживающегося, скрестив руки на груди, перед церковной оградой и явно скучающего.

В станицу Лепехинская они приехали к местному скупщику краденого. На последнем деле у скользкого мужичка, представившегося овцеводом, взяли золотые часы и позолоченный массивный портсигар с вензелем и короной. Это никак не могли быть его личные вещи. Судя по всему, он их сам где-то украл или какого нэпмана в укромном уголке зажал, а то и к праотцам отправил. Но это неважно. Важно, что теперь вещи были у них. И скупщик сразу же купил все оптом. Выйдя из его дома, Бекетов увидел голубую праздничную и, главное, действующую церковь с золотым куполом. И что-то его как подтолкнуло, он просто не мог пройти мимо.

– Ну, все поклоны отбил? – с насмешкой спросил Кугель.

– Тебе бы тоже не мешало, ваше благородь, – огрызнулся Бекетов. – Аль ты нехристь?

– Да поболее твоего верую. Ибо знаю – Бог есть. И на мне столько всего, что он меня никогда не простит.

– Бог разбойника всегда простит, – буркнул Бекетов.

– Мечтай! – нервно хохотнул Кугель. – Нет, не простит. А тогда чего к нему ходить, просить, унижаться? Вот придет мой смертный час – тогда и поговорим.

– И все же свечу поставить надобно.

– Зачем? – не понял Кугель, поправив воротник пальто.

– Уважить надо. Потому что кто он. И кто мы…

– Ну да, мы православные. Рабы Божьи.

– Правду говоришь.

– Только я не раб! – с вызовом произнес Кугель.

– А кто ж ты тогда будешь?

– Я дух мятежный.

– Чаво? – уставился на подельника Бекетов.

– Тебе, темная душа, не понять.

Бекетов с подозрением посмотрел на Кугеля. И сплюнул на землю.

У него самого отношения с Богом были сложные и какие-то неустойчивые. А порой просто конъюнктурные. То на него накатывал душащий ужас, и он бил поклоны, умоляя о прощении грешной души, ставил свечи в церкви. То ругал Господа за все свои неурядицы. Иногда проклинал. Презирал. А порой вообще не признавал, решив для себя, что коммунисты правы и никакого Бога на самом деле нет, а значит, некому и приглядывать за грешниками. Да и такого понятия, как грех, нет. Но все же чаще он признавал его существование. И еще полагал, что Бог его любит. А тех, кого душегуб убивал, – не любит. Иначе почему Гордей Бекетов жив, а они мертвы?

Бекетов еще раз перекрестился на купол. И они отправились к станции, чтобы успеть на ближайший поезд. Но дальше их ждали неожиданные приключения с далеко идущими последствиями.

Отошли они от церкви недалеко. И около торговой площади застали расправу. Человек пять жестоко, ногами, кольями, колошматили пытающегося подняться и изрыгающего матерные проклятья бородатого мужика. От ударов кольев по его залитому кровью зипуну звуки были такие, будто во дворе выбивали ковер. По азарту, с которым происходило сие непотребное действо, было видно, что человека не просто бьют, а хотят убить.

– О как разошлись! – одобрительно воскликнул Кугель.

Бекетов присмотрелся:

– Да я ж его знаю! Это Клим. Скорняк с Армавира!

– Будет на Руси одним скорняком меньше. Ничего. Их и так хватает. – Кугель дернул сообщника за рукав: – Пошли. Нечего тут тереться и внимание привлекать.

– Подожди. Мужик он здоровый. И не шибко умный. Глядишь, и приспособим к делу. Отобьем?

– Ха, – усмехнулся Кугель, критически посмотрел на напарника. Потом, задумчиво наблюдая, как несчастного скорняка толпа, матерясь и в чем-то обвиняя, упорно охаживает сапогами, махнул рукой: – Эх, говорили мне в гимназии – не вылезай и не мельтеши. И все зря.

Он деловитой походкой направился к толпе. Вытащил какую-то квитанцию и веским командным голосом, который приобрел в свою армейскую бытность, заорал:

– Разойтись, граждане! Не нарушать порядок! Милиция!

Никто не отреагировал. Только один станичник крикнул:

– О, дружки пожаловали!

Тогда Кугель вытащил револьвер. И шмальнул вверх.

– Стоять всем! Милиция! Вы задержаны!

Волшебное слово «задержаны» возымело действие. Все ринулись наутек.

Жертву уличного насилия подняли. Отряхнули с него пыль и снег.

Выглядел скорняк страшно. Невысокий, но какой-то квадратный, с мощными большими ладонями, широким лицом, он был весь залит кровью. Казалось, живого места на нем не осталось. Но на самом деле особо серьезных повреждений его могучему телу не причинили.

– Пошли, мы тебя проводим, – предложил Кугель.

Скорняк опасливо посмотрел на него. Еще более опасливо огляделся вокруг. Из-за частокола на них пялились жадные злые глаза. И поспешно затараторил:

– Пошли, барин. Благодарствую.

По дороге, все время поскальзываясь на льду, которым был покрыт путь, он спросил:

– Вы че, и правда милиция?

– Обидеть своих спасителей норовишь? – хмыкнул Кугель. – Нет, мы с другой стороны.

– Глаза протри, Климушка! – добавил Бекетов. – Мы же с тобой у Егорыча неделю как ручкались.

Узнавание мелькнуло в глазах скорняка. Он успокоился и заметно повеселел. Теперь смотрел на сопровождающих с благодарностью и уважением. Уважение вызывали, правда, не столько они сами, сколько револьвер и готовность пустить его в ход. Эти люди могут убить – а это одно из немногих, что вызывало у него почтение.

– За что били? – оглядывая одетого в рванину и явно переживающего не лучшие времена скорняка, поинтересовался Кугель, когда они на платформе ждали поезд.

– Да все Оська. Родственник жены моей. Втемяшил в котелок свой, что я ее забил, а труп закопал. И все отомстить обещает. Вот и набросился со своими оглоедами, аки пес цепной.

– А ты забил? – острым взглядом пронзил его Бекетов.

Ожидал, что скорняк возмутится. Но тот, угрюмо посмотрев на него, выдал:

– Да баба – это как скотина. Если брыкаться начала и в стойло не идет – пора и на забой.

И съежился, будто ожидая удара.

И Бекетов понял – вот тот момент, ради которого и спасли этого племенного быка. И что предчувствие его не обмануло. Поэтому бросился как в воду с обрыва:

– А давай-ка, мил человек, к нам в шайку.

– Ну, ты скажешь. Какую шайку, – укоризненно произнес Кугель. – Рабочий коллектив. Изымаем излишки у тех, кому они уже не понадобятся.

– Чего? – тупо уставился на него скорняк.

– Разбойничаем мы! – раздраженно воскликнул Бекетов.

– А, понятно, – протянул скорняк. – Ну что ж. Дело доброе, если с умом.

– Тогда ты теперь наш, – удовлетворенно проговорил Бекетов. – И живешь, как я тебе скажу. Взамен сытно ешь-пьешь.

– Договор! – Скорняк преданными глазами посмотрел на Бекетова. Ну прям псинка, только лапку не подает и язык не высовывает.

В тот же вечер они оказались в нэпмановской таверне «Большое подворье» в Армавире, где всегда нальют стопочку трудящемуся человеку или деклассированному элементу – лишь бы платили. Там отпраздновали договор бутылочкой «Рыковки» – чистой, как слеза, народной водочки. Ее стали продавать недавно. Государство возвращало