Скворец №17 (рассказы) - Самуил Миримский

Однажды к хозяину пришел сосед Мустафа.

— Говорят, что в каком-то районе на ишаков напала хворь, — сообщил ему по секрету Мустафа. — Ты ничего не слыхал? Что за хворь, ты не знаешь? Может, какая-нибудь чума? Или, может, скотская язва, прах их возьми? А ещё говорят, что эта самая язва или чума пробирается в наш район. Скажи, Кунай, ты ничего не слыхал?

Нет, Кунай ничего не слыхал ни о какой язве и чуме, но черная забота закралась в его душу. Тем болеё что кто-то, как он узнал потом, стал выгонять своих ослов. По аилу ходили темные слухи. Говорили, что от ослов болезнь переходит на рогатый скот. И что скоро в районе введут карантин. Может, все это выдумали глупые старухи, но вот Мустафа уже выгнал свою

Хазбулата — своя обида быстро в нем утихла и совсем забылась перед обидой мальчишки. Ослу получать пинки дело привычное, но за что же бить мальчишку, спрашивается? Что он сделал такого?

Когда солнце скрылось за скалами, в ущелье стало темно и прохладно, и Орко выбрался на поляну. Сияли звезды, мигали в аиле огни, оттуда стелился кизячный дымок и запах вкусной еды. Он привычно затрусил к дому — дорогу он знал — и, пробравшись огородом, остановился у ограды, на которой ещё болталась веревка. Эту самую веревку продевали в колечко на кожаном ошейнике, а раз ошейник оставался на нем, значит, думал Орко, его должны привязать к ограде, потому что ошейник был все равно как знак его принадлежности человеку. Обнюхав веревку, Орко совсем успокоился и стал ждать, пока его покормят. Хозяйка при свете керосиновой лампы доила в сарае корову, корова жевала кукурузную солому, собака пошумела в конуре, но, узнав Орко, успокоилась, продолжая спать. Орко копытом задел тазик, в который ему наливали воды и насыпали овса, обнюхал его, облизал языком и пофыркал, напоминая, какой зто делал всегда, чтобы наполнили. Все здесь дышало привычным уютом, слышался шорох кур на насесте, запах открытой печки в середине двора — слава богу, он снова был дома, у себя во дворе. Не дождавшись еды, он опустился на передние ноги и, похрустев соломой, растянулся, и задремал, и сразу забыл все странные события дня, показавшиеся ему несообразным сном. Во сне он вздрагивал, вспоминая, как плакал Хазбулат, ему казалось, что и сейчас он слышит его плач. И вспомнились ему отчетливо — до боли в боках — острые лодыжки, жесткий задок и цепкие ноги, обжимавшие брюхо. И сладко и приятно было ощущать на себе тяжесть, легкую и дорогую, и каждой клеточкой кожи затосковал он по своему молодому хозяину.

Ночью, когда Орко уже дремал, послышались сперва из другого конца аила, потом из ущелья ослиные крики. Они голосили и задыхались, жалуясь своему ослиному богу. И Орко проснулся, встал на ноги, вспомнил вдруг обиды прошедшего дня, вскинул голову и издал вопль, и рев его был так тосклив и страшен, что из дому выскочил вдруг Хазбулат, голый, в одних трусах, остановился на крыльце, прислушиваясь и не понимая, откуда несется крик, и когда из-за туч выплыл краешек луны и тускло осветил двор, он разглядел Орко, стоявшего возле ограды, бросился к ному, обхватил его теплую, влажную от ночной росы шерстяную морду и зашептал нежные и ласковые слова, жесткими ладонями водя по ушам и глазам. Потом он подумал, что Орко, может быть, голоден, схватил пустой тазик

Хазбулата — своя обида быстро в нем утихла и совсем забылась перед обидой мальчишки. Ослу получать пинки дело привычное, но за что же бить мальчишку, спрашивается? Что он сделал такого?

Когда солнце скрылось за скалами, в ущелье стало темно и прохладно, и Орко выбрался на поляну. Сияли звезды, мигали в аиле огни, оттуда стелился кизячный дымок и запах вкусной еды. Он привычно затрусил к дому — дорогу он знал — и, пробравшись огородом, остановился у ограды, на которой ещё болталась веревка. Эту самую веревку продевали в колечко па кожаном ошейнике, а раз ошейник оставался на нем, значит, думал Орко, его должны привязать к ограде, потому что ошейник был все равно как знак его принадлежности человеку. Обнюхав веревку, Орко совсем успокоился и стал ждать, пока его покормят. Хозяйка при свете керосиновой лампы доила в сарае корову, корова жевала кукурузную солому, собака пошумела в конуре, но, узнав Орко, успокоилась, продолжая спать. Орко копытом задел тазик, в который ему наливали воды и насыпали овса, обнюхал его, облизал языком и пофыркал, напоминая, как он это делал всегда, чтобы наполнили. Все здесь дышало привычным уютом, слышался шорох кур на насесте, запах открытой печки в середине двора — слава богу, он снова был дома, у себя во дворе. Не дождавшись еды, он опустился на передние ноги и, похрустев соломой, растянулся, и задремал, и сразу забыл все странные события дня, показавшиеся ему несообразным сном. Во сне он вздрагивал, вспоминая, как плакал Хазбулат, ему казалось, что и сейчас он слышит его плач. И вспомнились ему отчетливо — до боли в боках — острые лодыжки, жесткий задок и цепкие ноги, обжимавшие брюхо. И сладко и приятно было ощущать на себе тяжесть, легкую и дорогую, и каждой клеточкой кожи затосковал он по своему молодому хозяину.

Ночью, когда Орко уже дремал, послышались сперва из другого конца аила, потом из ущелья ослиные крики. Они голосили и задыхались, жалуясь своему ослиному богу. И Орко проснулся, встал на ноги, вспомнил вдруг обиды прошедшего дня, вскинул голову и издал вопль, и рев его был так тосклив и страшен, что из дому выскочил вдруг Хазбулат, голый, в одних трусах, остановился на крыльце, прислушиваясь и не понимая, откуда несется крик, и когда из-за туч выплыл краешек луны и тускло осветил двор, он разглядел Орко, стоявшего возле ограды, бросился к нему, обхватил его теплую, влажную от ночной росы шерстяную морду и зашептал нежные и ласковые слова, жесткими ладонями водя но ушам и глазам. Потом он подумал, что Орко, может быть, голоден, схватил пустой тазик и бросился в сарай, но тут вдруг из дому вышел заспанный хозяин, перехватил его на полпути и вырвал тазик.

— Иди домой и не убивайся, ничего с ишаком не сделается, ему на воле только лучше будет. Иди, иди спать, а то не выспишься, в школу рано вставать… Ну, кому говорю?

Кунай забрал у мальчика таз, швырнул его в сторону, схватил Орко за уздечку и потащил его вон со двора. Осел упирался, но Кунай был здоров, как бык, он мог бы взвалить его на плечи и отнести, как охапку хвороста. Орко раза два падал на колени, но Кунай поднимал его сильными пинками, подтащил к обрыву, отвязал уздечку с кольца па ошейнике. Мало этого, он опустился на корточки и задрал ему копыта — ещё недавно Кунай поставил ему новые подковы и хотел было сорвать их, но решил, что подковы все равно ему сейчас в хозяйстве ни на что не пригодятся, и оставил ногу. Орко стоял, не двигаясь, на что-то ещё надеясь, и тогда хозяин выругался, поднял камень и кинул вдогонку, чтобы прогнать его дальше. Орко увернулся от камня, но не сразу ушел, он глянул вверх и при свете ущербной луны увидел на гребне кривые ноги, страшные зубы, косую черную полоску усов. Он не узнал своего старого хозяина и подумал, что попал, наверное, на бойню, где Орко был однажды и видел, как тот зарезал барана — полоснул ножом по горлу, а потом снял с него шкуру и разделал тушу на куски. Этот баран жил с Орко на одном дворе, Орко хорошо помнит душный, соленый запах крови. И тут он понял, что ему здесь больше места нет, и затрусил к речке и бежал, пока его бывший хозяин не растворился в темноте, а войдя в речку, постоял, чувствуя, как журчащая вода прохладно обтекает его ноги, и долго стоял и слушал, как ревут ишаки в поселке, пока, выплакавшись, один за другим не умолкли, и тогда в мире стало тихо, и шумела только вода в речке, и шелестел ветерок в долине, и падала роса на травы. Орко перешел речку и медленно побрел по ущелью.

Ночь Орко продремал в кустарнике. Рядом была полянка с травой, но есть не хотелось. Трещали цикады, сонно шелестели птицы, поскрипывали ветки. Изредка падала с листьев роса, Орко передергивался, просыпался на миг, шевелил ноздрями, нюхая воздух, и, убедившись, что ничто не угрожает ему, снова засыпал. Рассветало. Горы выступали из тьмы, сверху ручьями долго натекал молочный свет, на скалах обозначились трещины и корявые сосенки. Вдруг Орко встрепенулся. Издалека послышались знакомые звуки — суматошный лай собак, мычание коров, смех детей. Ему показалось даже, что он услышал голос Хазбулата. Сердце забилось, задрожали ноздри — так хотелось побежать в аил, увидеть молодого хозяина и подставить спину. Пускай Хазбулат охлестывает его камчой, пускай бешено толкает в загривок, пускай! Он все готов был принять от людей, чтобы вернуться к ним. Орко постоял в задумчивости, оторвав морду от травы. И вспомнил вдруг старого хозяина, сорванную уздечку в руке и замер от обиды.

Он шел по ущелью, пробирался в кустарниках барбариса, смородины, малины и шиповника. Изредка он останавливался, чтобы сорвать с ветки дикое яблочко или грушу, пил воду из ручья, терся боком о ржавые валуны — и брел все дальше и дальше по ущелью. В небе пролетели орлы и альпийские галки, раза два он вспугивал выводок кекликов, на скале показался однажды архар — огромный баран с витыми рогами. Они постояли, глядя друг на друга. Орко двинулся навстречу, приняв его за старого знакомца, но архар свернул с тропы и сгинул, куда-то провалившись, так же беззвучно, как и возник. Ближе к полудню в ущелье скопилась жара, пропитанная пряными и душными запахами трав — от них стала кружиться голова. Орко побрел на тенистую сторону ущелья, попил воды из ручья и, прижавшись боком к скале, задремал. Надо было передремать жару.