Чума на оба ваши дома - Сюзанна Грегори

Бартоломью снова отвернулся к окну. Майкл всегда любил запутанные дела колледжа и находил странное удовольствие в играх за власть. Время от времени его нескончаемые измышления надоедали Бартоломью с Абиньи, и они старались избегать его общества. Интересно, задумался Бартоломью, теперешний отказ обсуждать это дело означал, что монах принял клятву епископу близко к сердцу и впрямь полагал, что с убийствами покончено, или у него есть другие причины хранить молчание? Известно ли ему, что Элфрита убили? Бартоломью решил, что дальнейшими расспросами ничего не добьется, только возбудит подозрения. Если Майклу известно не больше, чем он говорит, глупо было бы высказывать свои подозрения.

Майкл уселся в большое кресло у очага, откуда Агата обычно правила подвластным ей хозяйством. Он поерзал, устраиваясь удобнее, и вытянул ноги, словно в очаге пылал огонь. Бартоломью вернулся к скамейке и растянулся на ней во весь рост, сложив руки на животе и уставившись взглядом в затянутый паутиной потолок. Он немножко полежит, а потом отправится в постель.

— Я не только пропустил все трапезы, — заявил Майкл, — я был так занят, что не успел пожаловаться на отмерзшие ноги!

— Пропущенная трапеза пойдет тебе на пользу, мой толстый монашек, — сквозь полудрему отозвался Бартоломью.

В кухне стоял холод, а оба они вымокли, целый день расхаживая по улице под дождем. Вместо того чтобы дрогнуть в ледяной кухне, следовало бы разойтись по комнатам и уснуть в тепле.

— Когда все это кончится? — снова спросил Майкл; голос у него был отрешенный, будто мысли его занимало что-то другое.

«Он о чуме или об убийствах в колледже?» — во второй раз задался вопросом Бартоломью; мысли в усталом мозгу вновь заметались. Он спросил себя, почему он лежит в холодной кухне в обществе человека, который, как подозревал Бартоломью, мог знать больше, чем следовало бы, по меньшей мере об одном убийстве.

— Почему Элфрит оказался в твоей комнате? — сонно поинтересовался Бартоломью. Он постепенно расслабился впервые за много дней; ощущение было приятное, и он почувствовал, что его клонит в сон.

— Хм? — переспросил Майкл. — А, это я отвел его туда. Он упал во дворе. Его комната была заперта, и я отвел его к себе.

— Заперта? — повторил Бартоломью; теперь он уже боролся с дремотой.

— Ну да, — сказал Майкл отрешенным голосом. — Мне это тоже показалось странным. Но дверь была закрыта, и я не смог попасть внутрь. Наверное, один из студентов увидел, как он упал, и не захотел, чтобы его несли к ним в комнату.

Бартоломью задумался. Такое было вполне возможно. Врач знал, что три послушника-францисканца, с которыми Элфрит делил комнату, очень беспокоились, как бы их наставник, каждый день имевший дело с зачумленными, не принес им заразу.

— А ты как думаешь, когда кончится чума? — спросил он, чуть потянувшись, чтобы унять ноющую боль в спине.

— Когда Всевышний сочтет, что мы усвоили урок, — отвечал Майкл.

— Господи, какой еще урок? — спросил Бартоломью, снова устраиваясь на скамье. — Если так пойдет и дальше, не останется никого, кто мог бы что-то усвоить.

— Может, и не останется, — сказал Майкл, — но если бы Он хотел, чтобы мы все погибли, Он не стал бы утруждаться и посылать нам знаки.

— Какие знаки?

Бартоломью почувствовал, что глаза у него начинают слипаться, как бы он ни силился удержать их открытыми. Он попытался вспомнить, когда в последний раз спал, — вроде бы перехватил пару часов позапрошлой ночью?

— Когда чума впервые появилась на Дальнем Востоке, было три знака, — начал Майкл. Бартоломью оставил попытки разлепить веки и просто слушал.

— В первый день выпал дождь из змей и лягушек. На второй день ударил гром такой силы, что слышавшие его сходили с ума, и полыхнула молния, подобная полотну огня. На третий день над землей встала непроглядная пелена черного дыма, застлавшая солнце и свет. На четвертый день разразилась чума… Были и другие знаки, — продолжил Майкл мгновение спустя. — Во Франции над дворцом Папы в Авиньоне видели исполинский столб пламени. Огненный шар повис над Парижем. Когда чума добралась до Италии, она принесла с собой чудовищное землетрясение, от которого по всей округе начались вредоносные испарения, погубившие все всходы. Люди гибли не только от чумы, но и от голода.

— У нас здесь не было никаких знаков, брат, — проговорил Бартоломью почти сквозь сон. — Может быть, мы не настолько дурны, как французы или итальянцы.

— Может, и так, — ответил Майкл. — А может, Господь не желает попусту тратить знаки на тех, кому не будет искупления.

Проснулся Бартоломью, как от толчка. Он совершенно окоченел от холода и все так же лежал на скамье. Морщась, он поднялся, дивясь, почему не отправился спать в теплую и удобную постель. В окно лился дневной свет, в очаге потрескивали дрова. Он огляделся.

— Ну что, вы проснулись, лежебока? Это ж надо — уснуть в кухне! Мастер Уилсон вас не похвалит.

С прошлого вечера на кухне успели убраться: огрызки были выметены, дохлая крыса исчезла. Один из очагов был вычищен, и на месте остывшей золы весело пылал огонь. Бартоломью неловко подошел и уселся перед ним на скамеечке, наслаждаясь запахом овсяных лепешек, которые пеклись в круглой печи у огня. Брат Майкл все еще спал в Агатином кресле; глаза его были обведены темными кругами, рот приоткрылся. Собственные подозрения вчерашнего вечера показались Бартоломью невероятными. Даже если Майкл и имел какое-то отношение к смерти Элфрита, он все равно явно не желал никакого зла Бартоломью — ведь никто не мешал бенедиктинцу расправиться с ним, пока он спал на скамье.

Бартоломью потянулся и, улучив минутку, когда Агата не смотрела, стащил лепешку. Его внезапное движение разбудило Майкла — он уселся и принялся бестолково озираться по сторонам.

— Который час? — спросил он, потирая замерзшие руки друг о друга.

— Без малого восемь, я бы сказала, — отозвалась Агата. — А теперь садитесь-ка, — продолжала она, усаживая Майкла обратно в кресло. — Я напекла вам лепешек — если только этот ненасытный докторишка не уплел их все.

— Но я проспал заутреню! — ужаснулся Майкл. — И не прочитал ночные и утренние похвалы.

— Должно быть, твой желудок еще не проснулся, — заметил Бартоломью, — если ты вспомнил о молитвах раньше, чем о завтраке.

— Я всегда читаю молитвы до завтрака, — отрезал Майкл, но потом смягчился. — Прости, Мэтт. Я не могу ковыряться в нарывах и лечить лихорадку, как ты. Мой вклад в борьбу с чудовищным мором — читать молитвы, что бы ни случилось. Надеюсь, это поможет что-то изменить. — Вид у него стал удрученный. — С тех пор как все это началось, я впервые так осрамился.

— Я вчера как раз думал, что от священников сейчас куда больше толку, чем от врачей, — сказал Бартоломью, тронутый признанием Майкла. — Не относись к себе слишком сурово, брат. Или, как ты сам сказал мне вчера вечером, от тебя не будет никакого толку ни тебе, ни твоим пациентам. — Он так похоже изобразил высокопарный тон Майкла, что Агата залилась хохотом.

Майкл тоже рассмеялся, больше над реакцией Агаты, чем над жалкой попыткой Бартоломью пошутить.

— Боже, Мэттью, — сказал он. — Я уж думал, мы никогда больше не засмеемся. Дайте мне лепешек, мистрис Агата. Со вчерашнего вечера у меня во рту ни крошки не было, кроме червивых яблок.

Агата вытащила лепешки из печи и плюхнулась на скамеечку рядом с Бартоломью.

— Стоит мне только взять три дня выходных, чтобы позаботиться о родне, как в колледже все идет наперекосяк, — проворчала она. — В кухне грязища, в комнатах крысы, еда вся вышла.

Майкл закашлялся с полным ртом свежих теплых лепешек.

— Слуги почти все разбежались, — сказал он. — А этот кусок сала в комнате мастера и пальцем не пошевелит, чтобы исполнить свои обязанности, так что в колледже царит хаос.

— Больше не царит, — величественно провозгласила Агата. — Я вернулась. И не обольщайтесь, молодые люди, меня никакой мор не возьмет! Я три дня ходила из дома в дом, глядела, как умирают мои родные, и ничего мне не сделалось. Кое-кто из нас не поддается!

Бартоломью с Майклом воззрились на нее с изумлением.

— Возможно, вы и правы. Мы с Грегори Колетом думали, не обладают ли некоторые люди естественной устойчивостью к чуме.

— Это не устойчивость, мастер Бартоломью, — гордо возразила прачка. — Я одна из тех, кто избран Богом. — Она важно поправила свои пышные юбки. — Он поражает тех, кто гневит его, и щадит тех, кого любит.

— Этого не может быть, мистрис, — сказал Бартоломью. — За что Богу поражать детей? А монахи, которые рискуют жизнью, чтобы поддержать людей?

— Монахи! — фыркнула Агата. — Видала я, какую жизнь они ведут: богатство, жирная еда, женщины и дорогая одежда! Да Господь их первых в ад отправит!